На вечерних поверках за него по-прежнему отвечали: Санчасть!
Этого было достаточно, чтобы вся рота каждый раз невольно косилась в мою сторону. Никто вслух уже почти ничего не говорил, но история уже жила своей жизнью. За эти дни она успела обрасти подробностями, половина из которых была откровенным бредом. По одной версии я ему челюсть сломал, по другой выбил глаз, по третьей вообще чуть не убил, но врачи спасли. Народ в роте фантазировал от скуки и усталости.
Сам я старался на это не реагировать. Не до того было. Сил хватало только на то, чтобы не тупить в строю, не заснуть стоя и не словить лишний раз сержантский ор.
На третий день Горгадзе уже мелькнул на плацу. Лицо у него было ещё сильно разбито, нос залеплен, под глазами синяки, губы распухшие. Шёл он мрачно и зыркал по сторонам так, будто запоминал, кто косо на него посмотрел. Когда его взгляд на секунду встретился с моим, я понял простую вещь: злость у него никуда не делась. Но наглости поубавилось. Теперь он уже знал, что со мной всё может выйти не так, как он рассчитывал.
Сержанты про ту драку не вспоминали. Вообще. Как будто её и не было. Но именно это и напрягало больше всего. Значит, запомнили. Просто пока не трогали.
За день до присяги нас повели на склад получать парадную форму. Вот там началась отдельная песня.
Сначала всех построили, потом по одному гоняли к кладовщику. Тот выдавал китель, брюки, ремень, кому что положено, всё на глаз, не по ростовке, как бог пошлёт. Кому-то более-менее подошло, кому-то штаны чуть не до подмышек, кому-то рукава короткие, у кого-то китель висит мешком. Но выбирать особо не приходилось.
Голубых беретов, как многие ждали, нам так и не выдали, вместо них мы получили пилотки.
— Береты ещё заслужить надо — Заржал старшина, услышав вопрос от кого-то из моих сослуживцев.
— После первого прыжка с парашютом их дают — Шёпотом сообщил мне Максим — Мне сосед рассказывал, он в десанте служил.
Потом нам выдали всю эту мелочёвку — петлицы, погоны, шевроны, эмблемы, всякую фурнитуру, которую надо было правильно установить. И вот с этим мы потом ещё часа два возились под присмотром сержантов.
Сержанты ходили между нами, смотрели, как мы пришиваем, прикручиваем, цепляем и выравниваем всё это хозяйство, и тут же раздавали подзатыльники.
— Криво.
— Это что у тебя за погон? Какого хера он волнами подшит? Переделать!
— Эмблему выше, идиот.
Руки у всех и так уже были забиты после строевой с автоматами и занятий на турниках и брусьях, а тут ещё сиди, ковыряйся в этой мелочи, чтобы всё было как положено. Пальцы пробиты иглами, нитка путается, фурнитура не хочет вставать ровно, сержант над душой стоит. Красота.
Макс, сжав зубы, в который раз пытался выставить эмблему на воротнике.
— Серый, посмотри. Ровно?
Я прищурился.
— Нет. Она ниже правой.






