ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кашель еще оставался, но задыхаться пекарь перестал, когда мучной пылью вместо него начали дышать младшие сыновья бедных мастеров. Сплошь и рядом отдавали их в работу. Нет для них еды в отчем доме, а менять профессию нельзя. Они по рождению пекари.

— Слышишь, мать, — толкнул он локтем жену, недовольно разглядывавшую пустой кубок. — Ты прямо такая стала… Ух! Бусы новые прикупила. Может, того… Пойдем наверх, помилуемся. Там еще вино есть.

— Да ты чего это удумал? — приятно удивилась Марцелла. — Только вот миловались.

Она тоже, переехав из жара пекарни в таберну, внезапно помолодела лет на десять. Лицо посвежело, а морщинки у глаз стали едва заметны. Ей ведь не то тридцать три, не то тридцать пять. Она и сама точно не знает. Но в последнее время они с мужем как молодые. То и дело, нагрузив детей заботами, шли наверх и предавались супружеским утехам.

— Ну а чего! — выпятил грудь Тит. — Глядишь, мы с тобой еще дитя заделаем.

— Да чтоб тебя, окаянный! — замахала руками Марцелла, едва не поперхнувшись. — Все желание сразу пропало. К блудным девкам сходи, старый пень! Туда семя слей, если в чреслах лишнее скопилось. Не хочу я дитя! Мне и так хорошо.

— Тебе лишь бы деньги тратить, — насупился Тит. — Убудет от тебя, что ли?

Соседский мальчишка Прим вынырнул из мешанины кособоких сараев и преданно уставился на чету пекарей. До чего хорош стал, удивленно отметил Тит. Отъелся, помылся, волосы расчесал, и хоть жени его. Как будто не шлюхин сын.

— Хозяева, — выпалил Прим. — Мы воды натаскали и там, и тут. Месить мастеру Курцию помогли, хлеба с ним лепили. Эти… как их… флаеры на улицах раздали. Нам бы пожрать.

— Вот ненасытные вы, — вздохнул Тит, который так и не понял, на кой Марк кормит целую семью. — Пойдем со мной, денег дам. Купи свинины пять фунтов. Да смотри, чтобы без костей. Как принесешь, получишь хлеба на всех.

— Давай, мастер, — протянул ладонь Прим. — Я мигом до Эсквилина сбегаю.

* * *

Рынок Ливии император Цезарь Август построил в честь своей жены лет четыреста назад. Как и весь Рим, рынок изрядно потускнел и потерял былой лоск. Мраморные портики потемнели от времени, штукатурка облупилась, а по стенам поползли трещины. Рим порой трясли подземные боги, и старые здания рушились. Но рынок еще стоял. И даже фонтан в его центре бил веселой струей, падающей в нечищенный много лет бассейн. Прямоугольник длиной сто пятьдесят на семьдесят шагов занят по периметру лавками, товар в которые подавался сзади, с улиц. А в центре рынка толпились покупатели и торговцы помельче. Они продавали товар с лотков и с рук. Прим хорошо знал это место. Он тут и покупал, и воровал, и сбывал ворованное.

— Бр-р-р, — передернул он плечами, вспомнив первый и последний опыт кражи в этом месте. — Ох и отдубасили меня тогда! И угораздило же здесь хлеб украсть.