ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но потом радость схлынула. Он задумался и спросил сам себя:

— А так ли это? Может, всё строго наоборот? Я ведь узнал то, за что мне оторвут башку. Либерий, Афраний, какой-то светлейший. Магистр делится с кем-то, это ясно. Ну что же… Я не буду делать глупости. Свиток припрячу в надежное место и продолжу наблюдение. Вдруг еще что-нибудь нарою.

Глава 18

Тит сидел на скамеечке, впервые за много лет не понимая, что ему делать. Утоптанный в камень дворик за инсулой, аккурат между складом зерна и меленкой, местом был тихим. Тут и посидеть, и подумать, и на солнышко посмотреть можно. Осень на дворе, а потому мало его, солнышка. Скрежещет жернов, а тянет его новый молодой осел. Старого Марк Курцию-пропойце отдал.

— А чего Север ушел? — спросила Марцелла, сидящая рядом. Ей тоже особенно делать нечего. В лавке сейчас Фауста, а она сама попивает винцо и любуется на облака.

— Марк его к Курцию на время отправил, — ответил Тит. — Сказал, надо пекаря на путь истинный наставить. Пьет много.

— Несчастный он, — вздохнула Марция. — Бога молю за него.

— Раз несчастный, значит, боги отвернулись, — важно поднял палец Тит. — Зря Марк с неудачником связался. Фортуна не любит больше Курция, раз столько несчастий у него случилось.

— Грех тебе, старый, — поджала губы Марцелла. — Святые отцы велят несчастных жалеть, помогать им. А ты сторонишься их, словно прокаженные они. Это потому, что старые боги тебя смущают. Выбрось из дурной башки Фортуну эту. Грех тебе эллинских демонов поминать! Правильно Марк делает.

— Да правильно, сам знаю, — кивнул Тит и взял у жены глиняный кубок. — Я хлебну.

— Эй! Мне оставь! — возмутилась Марцелла. — Себе несла.

— Да, правильно Марк поступил, — сказал Тит, сделав богатырский глоток. — Весь плебейский хлеб на Курция сбросил. Он теперь урок и за нас, и за себя выполняет. Мы ему белый и «второй» хлеб везем, а он нам крестьянский. И ему хорошо, и нам.

— И откуда у сына нашего мудрость такая взялась? — утерла набежавшую слезу Марцелла. — Не зря я святую Агнессу за него каждое утро молила. Ты же теперь почти что силигинарий, пекарь белого хлеба. Может, возьмут туда, а?

— Да-а… — протянул Тит задумавшись. — Предки и без того гордятся нами.

Сколько он себя помнил, трудился с ночи до ночи, не разгибая спины. Трудился, едва выживая. А теперь вот на него работают люди, а он сам только следит за ними. Ну, еще лично команду дает хлеба из печи вынимать. Разве такое важное дело можно наемному человеку поручить? Испортит выпечку без хозяйского глаза!

В последнее время у Тита даже спина меньше болеть стала. Марк погнал его в термы, к искусному массажисту. Тот еще грудь ему простучал. Да так, что после пятого раза Тит едва ли не ведро густой зеленой мокроты выплюнул.