ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Отсюда ведь и убежать нельзя. Двое ворот, и на обоих стража. Совсем, видать, разум помутился от голода.

Мясники стояли справа от входа. Крепкие, сытые, с луженой глоткой. Они поколениями тут лавки арендуют. Прим завистливо вздохнул. Эти мясо с малых лет жрут, вот и здоровые такие. Парень подошел к одному из них. К тому самому… Который матери зубы выбил.

— Пять фунтов свинины без костей, — сказал он.

— Покажи деньги, — подозрительно уставился мясник, и Прим вытащил из-под туники тугой кошель.

— Мне с задка срежь, — сказал мальчишка, и мясник согласно проворчал, махнув толстой мохнатой лапой. На весы шлепнулся кусок парной вырезки, а на другую чашу упали гирьки.

— Пять фунтов, — сказал мясник. — Триста нуммиев с тебя. Лучше силикву дай.

— Нет у меня серебра. И пяти фунтов здесь тоже нет, — прикинул вес Прим. — Мне как, писца позвать? Давно не секли тебя, мясник?

— А ну, пошел вон, щенок, — налился кровью мясник. — У меня гири честные!

— Гири честные, — не стал спорить Прим, — да палец у тебя тяжеловат. Перевесь-ка еще раз, но держи руки при себе.

Мясник свирепо засопел, но спорить не стал. За обвес такой штраф наложат, что взвоешь. Поставил четыре гири по фунту, а потом помельче.

— Четыре и три четверти, — сказал он, пощелкав костяшками абака. — Двести девяносто нуммиев с тебя.

— Да с чего бы? — удивился Прим. — Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта — тридцать. Четверть — пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?

Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.

— Эту не возьму, — отодвинул он какой-то медяк. — Тертый очень.

— Да ты не то лик августа Константина не узнал? — ахнул Прим и заголосил. — Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.

— Да заткнись ты уже! — зарычал мясник. — Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!

Он сгреб остальное, не глядя, а Прим, незаметно приклеив к ладони пять медяков, удовлетворенно махнул. Бывай, мол. Он повесил корзинку на руку и пошел через толпу, впитывая в себя ее запахи и звуки. Толпа в Риме всегда пахнет одинаково: дымом, чесноком и трудовым потом. Сиятельных патрициев на этом рынке не встретить, а потому и аравийских ароматов не встретить тоже. Тут простые люди, и мысли у них простые. Так и слышится вокруг:

— Скоро море закроется…

— А что слуги анноны говорят? Хватит зерна на зиму?

— Я слышал, хватит. В Остии много, и в Путеолах тоже.

— Хвала Юпитеру Капитолийскому. Не оставил детей своих.