ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Потасканное лицо с сеточкой морщин, грудь много рожавшей женщины и фальшивая улыбка. Марк когда-то забавлялся с ней, но сегодня от одного вида Зои его бросало в дрожь. Бабе и тридцати нет, а она уже почти старуха. Слева двух зубов нет. Когда улыбается, это хорошо видно. Пьяный ухажер так заплатил ей за ласки.

— Чего не заходишь? — Зоя искательно заглядывала парню в глаза. — Принеси хлеба, и я тебя порадую. Или нашел кого?

— Я пойду, пожалуй, — пугливо отступил Марк, стыдясь сам себя. Взрослый мужик, а теряется. Не знает, что шлюхе сказать.

— Ну хоть мучного отсева принеси, — взмолилась Зоя, ухватив его за руку. — А лучше муки! Я детям пульс (5) замешаю. Не везет мне в последнее время. На той неделе немочь женская приключилась, не работала совсем. Помоги, Марк! Буду за тебя Исиду молить!

— Посмотрю, что можно сделать, — равнодушно ответил парень, отстранился и пошел по темному коридору.

За спиной раздался протяжный всхлип.

— Ты думаешь, я грязь, блудница? — в голосе Зои дрожала обида. — Наслушался попов и брезгуешь мной теперь?

Марк повернулся. Зоя стояла, прислонившись к дверному косяку. Ее губы тряслись, а по лицу бежали слезы.

— Я уважаемого корзинщика дочь. Да если бы не пираты, я бы так и жила в своей Ахайе. Честной женщиной была бы, замуж вышла. А меня продали, как скот. А потом, когда голодно стало, на волю отпустили. А я просила ее, волю? На кой-она мне? Я в богатом доме служила, сыта была, крышу имела над головой. А как заболела лихорадкой, так сразу свободной стала. Господин мой и добродетель свою потешил, и лишний рот из дома выгнал. А я выздоровела ему назло. Так лучше бы сдохла, чем так жить! А ты, говнюк, не смей на меня, как на ослиное дерьмо, смотреть! Ты обо мне не знаешь ничего! Ты моей жизнью не жил!

Марк разглядывал Зою и не узнавал ее. Блудница — это ведь и впрямь грязь, отхожее место, куда излишек семени сливают. Никто ее за человека не считает. Тем более, если рабыня бывшая.

— Я принесу, — кротко сказал он.

— Да пошел ты! — крикнула Зоя, захлебываясь слезами. Осеклась на полуслове, вскинула голову. — Что ты сейчас сказал?

— Принесу что-нибудь, — повторил Марк. — Просто так принесу. Не будешь мне должна ничего. Не тебе даю, детям твоим.

— Ты не шутишь? Исида пусть благословит тебя! — торопливо зашептала Зоя и потянулась к нему, но Марк уже шел вниз, балансируя на крутой скрипучей лестнице. За спиной затихал плач бесконечно уставшей женщины. Ей ведь тоже платить проклятый налог. Но она об этом еще не думает. Ей бы с детьми от голода не помереть.

Вечер на улице — то самое время, когда все выползают из своих нор. В инсуле тесно, грязно и темно. А в начале лета на улице диво как хорошо. Ушла дневная жара, можно посидеть на камушке и почесать язык с соседями. Можно поиграть во что-нибудь.