ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Жребий кинули, кому в какую очередь бросать. Первому всегда везет. В круге орехов много, выбить легче. Секунд радостно вскрикнул, он первый. Мальчишка прицелился и пустил биток по каменной мостовой. Два ореха. Неплохо, но для первого броска жиденько. Теперь Марка очередь. Тоже два. Бросает Прим, а за ним Терций. По одному выбили.

Прим шевелит губами, поминая богов, а Терций молчит. Он такой же худой, как братья, но глаза имеет раскосые. Собственно, он и рожден от всадника. В то время стояли в Городе отряды конных лучников из Паннонии. По имени его сроду никогда не называли, все кличут Гунном.

— А кто матери зубы выбил? — шепотом спросил Марк у Прима, пока бросали младшие. — Были же зубы пару недель назад.

— Мясник с рынка Ливии, — сплюнул мальчишка. — С ним бабы боятся связываться, потому что зверь. А мать вот пошла, у нее и выбора нет. Старух редко берут. Мясник ее измучил всю, а когда она вырываться стала и кричать, по лицу ударил. И денег не дал. Младший был там, за занавеской, слышал все.

— Дерьмо, — поморщился Марк.

— Она чуть кровью не изошла, — с тоской произнес Прим. — Неделю лежала, снизу текло все. Жаль, меня там не было, я бы зарезал его.

— Ну и зачем? — спросил Марк. — Тебя казнят, мать с братьями на улицу погонят. Все умрете.

— Все равно убью, — решительно произнес мальчишка. — В солдаты запишусь и убью.

— Дурак, что ли? — удивленно посмотрел на него Марк. — У тебя доспех есть, конь и меч? Ты что, знатный алан? Ты же тощий оборванец! Тебе кривое копье дадут, и ты в первом же бою сгинешь. Люди пальцы себе рубят, чтобы под набор не попасть.

— Слушай, Марк, — пряча глаза от стыда, спросил Прим. — У вас раб старый, того и гляди помрет. Может, поговоришь с отцом? Пусть вольную ему даст и выгонит прочь. А вместо него я работать стану. Я мало ем! Митрой светоносным клянусь! Вот те крест! Мать не прокормит нас. Она вот-вот сама меня в работу отдаст, не раз уже разговор заводила. Или в колоны, на поле спину гнуть, или в бани, истопником. Я там подохну у печи. Лучше уж тут.

— Не могу, — ответил Марк, бросая биток. — Сами в пекарню съезжаем. Даже комнату оплатить тяжко.

— Ясно, — мрачно кивнул Прим и тоже взял в руки камень. — Франка мать вот-вот фуллонам (6) продаст, чтобы налог заплатить. Он не знает еще.

А Марк стоял, прислонившись к стене. Что ему до чужих бед? Это Субура, здесь такое в обычае. У него кружится голова, и не в первый раз. Его уже посещали сны наяву. В них он старше, спит в мягкой кровати и ест странную, но очень вкусную пищу. Он тоже живет в инсуле, но так высоко, что кружится голова. Там тепло, светло и совсем не воняет. Как жаль, что это всего лишь сон. Марк все бы отдал, чтобы пожить так на самом деле.

Опять ерунда какая-то привиделась, — подумал он, снова беря в руки камень.