ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Том 3 Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять — смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок. — Порядок есть порядок, — сказал тогда Лемке.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не наша она была… совсем не наша. Вслед за человеком пришли двое солдат, которые волокли за собой небольшой стол. И по их лицам было видно, что стол — тяжёлый.

Сам «гость» не представился. Сел рядом с Юзиком у печи, дождался, когда между ними поставят стол, и подвинул к нему жестяную коробку с печеньем. Такого на родине Юзик ещё не видел. Чужое оно было. Вражеское.

А затем «гость» заговорил, причём по-русски. Мягче, чем говорили в Гродно: без местного твёрдого «г», без белорусских оборотов, которые лезли в русскую речь. Чистый, ровный, выглаженный русский, но с еле заметным иностранным акцентом.

— Тёпло здесь у вас. — Человек придвинул коробку вплотную к Юзику. — Держи. Тебе надо поесть: разговор будет долгим.

И человек заговорил о ремонте путей, о графиках смен, о том, что депо работает и работает хорошо, и что работники железной дороги — люди нужные, и новая власть это понимает. Юзик слушал и кивал. Брал печенье и жевал, потому что лучше было молча кушать, чем отвечать явному врагу.

Но когда «разговоры» про работу закончились и, казалось бы, немцу больше нечего было говорить и спрашивать, он начал выкладывать бумаги. По одной, не торопясь… клал на стол перед Юзиком, давал посмотреть и убирал.

Первой легла ведомость смен. Знакомая для Юзика, ибо тот сам заполнял такие. Там всё было просто и однообразно: графы с фамилиями, разрядом, сменами и участками.

Второй бумагой был рапорт о простое. Третьей бумагой был список путейцев, допущенных к ночным работам. Четвёртой — перечень инструментов, выданных со склада.

Юзик смотрел и молчал. Бумаги были настоящие, деповские, и в них не было ничего, чего он не знал. Он держался, потому что бояться было пока нечего: бумага — не пистолет. А что от него хотел враг, он просто не понимал.

Но потом человек положил на стол часы. Они были карманными, на цепочке: латунный корпус, потёртый, с одной вмятиной на крышке. И самое паршивое было то, что Юзик узнал их. Такие часы носил Бронислав, третий путеец из первой смены. Бронислав вынимал их дважды за ночь: первый раз — перед обходом, второй — после. Проверял время у стрелочного перевода, где ручных часов не полагалось, а время знать надо.

— Узнаёшь? — человек щёлкнул крышкой часов и повернул вмятину к свету. — Скажи мне, Барташ, ты же раньше их видел?

— Нет. — Юзик прижал ладони к коленям, а сердце у самого аж в пятки ушло.

Человеку это не понравилось. Он раздражённо качнул головой и облизал губы, не сводя взгляда с Юзика. Затем ухмыльнулся одной стороной лица и еле слышно добавил:

— Это часы твоего товарища, Бронислава. Третьего путейца.