ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Том 3 Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять — смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок. — Порядок есть порядок, — сказал тогда Лемке.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Карандаш он подержал над списком, потом положил поперёк двенадцатой и тринадцатой строк.

— Тёмный платок, — он сжал печенье, и оно хрустнуло в кулаке. — Повязан низко. Лет двадцать пять. Может, чуть меньше… Говор местный, только не городской. Деревенский.

Человек в плаще накрыл пальцем фамилию матери.

— Что-нибудь ещё?

— Она букву «о» тянет, — Юзик разжал ладонь. На коже осталась жирная сладкая каша. — Словно из-под Скиделя.

За дверью прошли двое. Один задел сапогом косяк; посыпалась известка. Юзик дёрнулся на звук и посмотрел на карандаш, лежавший поперёк двух фамилий.

— Направление? — человек повернул карандаш остриём к себе. — Дай мне направление, Юзик.

Тот провёл ладонью по штанине, оставив на сукне светлые крошки, и только тогда поднял глаза.

— Она повела людей огородами, на восток, к воде.

Человек заулыбался ещё шире, даже вторая половина лица растянулась в ухмылке, а затем он записал информацию на листок. После этого вычеркнул две фамилии из списка — мать и сестру Юзика — и положил перед ним вторую бумагу.

— Это свидетельство. — Он прижал бумагу двумя пальцами к столу. — Ты записан как свидетель. Сотрудничество добровольное. Если спросят… ну, скажи, что ты ничего не знаешь, ничего не подписывал. Эта бумага для нас, а не для тебя.

Он встал, застегнул плащ и вышел. Печь ещё топилась, печенье лежало на столе, и Юзик Барташ сидел один, смотрел на огонь и думал о том, что женщина в тёмном платке, которая ведёт девять душ за Чёрную топь, ещё не знает, что её теперь знает общий враг…

А за Чёрной топью, в это же самое утро, человек по имени Стас уводил от немецких кольев старого сапёра и шестнадцатилетнего пацана.

* * *

С гривы мы ушли по зарубкам Язэпа. Лай держался слева, за новой линией пикетов, и становился всё гуще: к первой собаке добавлялись голоса людей, бряцанье железа, короткие команды.

— Третья, — Фрол коснулся ладонью ольхи с тремя свежими резами. — Дальше корень. За ним вода по колено.

Он считал зарубки и первым ставил ногу туда, где держало. Старик вычерпал себя под стрелкой, потом в бегстве, потом у кольев, а всё равно вёл. Потому что эту дорогу сейчас помнил лучше меня.

Петя шёл между нами, прижимая к боку узел с тряпками. На первой сухой кочке я развернул его за плечи к северу.

— На еловую кочку. Один. Зыкову передашь: немцы подняли цепь, собака на гриве. Потом остаёшься при нём.

— А вы?

— Мы с Фролом следом. Бегом, Петя. По зарубкам и ни шага в сторону.

Он сглотнул, кивнул и пошёл. Первые десять шагов осторожно, потом быстрее. Туман принял его по плечи, оставил одну тёмную голову и наконец закрыл совсем.

Я двинулся за Фролом и на следующей мочажине поймал пустой вдох. Воздух вошёл со свистом, упёрся под рёбрами. Пришлось вцепиться в ольху и переждать, пока чёрные круги перед глазами разойдутся.