ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я больше не заморыш. Говорят, Ферзь ходит как угодно. В этой игре я сам выбираю направление удара. Тыл прикрыт, приют под надежной защитой, а статус воспитанника Тайной советницы открывает нужные двери. Но золото жжет руки, требуя действий. Москва заждалась нового игрока. Партия началась. Посмотрим, чья голова слетит с доски первой.

Дмитрий Шимохин Ферзь Возвращение в реальность началось с запахов. Пахло камфарой и ромашкой да прелым бельем. Открыть глаза получилось только с третьего раза. Взгляд с трудом сфокусировался на беленом потолке. За окном был день, и сильно после обеда. Суставы выкручивало, кости ломило, а в голове словно туман. Но при всем этом было как-то легче. Попытка пошевелиться отозвалась тихим шорохом. Подо мной была, сухая простыня, хотя рубашка мокрой. — раздался сбоку до боли знакомый, ехидный голос. Сбоку на табуретке, подтянув колени к подбородку, сидел Яська.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Как мне поведали, княгиня не ест и не пьет первой. Она ждет, чтобы все начали. Так что у вас всегда будет секунда на размышление.

Я кивнул. Это я и сам знал и даже успел продемонстрировать Анне Францевне, но, видимо, она решила подстраховаться и накрутила Дюбуа.

— А ложку для супа? — решил я отыгрывать роль.

— Большая, овальная, лежит справа от ножа. Не путайте с десертной — та поменьше и выше прибора.

— Десертная над тарелкой?

— Bon, мсье Арсений! — Дюбуа просиял. — Вы делаете успехи. Дальше. Вопросы о происхождении.

Француз сразу подобрался.

— Это самое опасное. Если кто-то: кадет, паж, барышня — спросит вас о роде, об отце, о поместье, самое плохое — это длинный ответ. Высший свет всегда отвечает коротко. Лучшая фраза: «Род мой древний, но к чему утомлять вас деталями». Произносится с легкой улыбкой. После этого — пауза. И, если собеседник не дурак, он замолкает и переходит на погоду.

— А если дурак?

— Тогда другой прием. Вы отвечаете: «Простите, мне неприятно говорить об этом в обществе». И отворачиваетесь. Все. Дурак краснеет, общество от него отворачивается тоже. Вы в выигрыше.

Я повторил обе фразы в том числе и по-французски вместе с учителем.

— Хорошо. Что еще?

Дюбуа замялся. Потом, набравшись духа:

— Танцы.

Я поднял на него глаза.

— Я не танцую, мсье Дюбуа.

Француз замер. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Mon Dieu, — выдавил он наконец. — Совсем?

— Совсем.

— Но… это раут! Там будут вальсы! Мазурка! Юные барышни! Это катастрофа, мсье Арсений! Катастрофа!

— Не катастрофа, мсье Дюбуа. Я скажу, что ушиб ногу третьего дня. Бывает.

Дюбуа замотал головой.

— Это унижение, мсье! Юноша вашего возраста — и не танцует! Над вами будут смеяться!

— Над хромыми не смеются. — Я хмыкнул. — Хромых жалеют. А жалеют тех, кого считают своим. Так что вполне. Жалеть будут — значит, в круг приняли.

Дюбуа моргнул. Потом медленно кивнул. Логика дошла.

— Bon… bon. Это… может сработать. Если правильно подать. Возможно, легкая хромота при ходьбе. Не переигрывать.

— Не переиграю, — хмыкнул я.

Француз вытер лоб платком.

— Мсье Дюбуа.

Он замер. Поднял голову. В глазах — настороженность.

— Да, мсье Арсений?

— А как изящнее всего на французском сказать… — Я задумался, подбирая слова поядренее: — «Если ты еще раз вякнешь, я тебе кровь пущу, и батюшка с маменькой не помогут». Прямо по этикету.

Дюбуа замер, как столб.

Потом медленно, не отводя от меня глаз, мелким нервным жестом перекрестился по-католически. Слева направо.

Я рассмеялся.

— Шучу, мсье Дюбуа. Шучу.

Француз попытался изобразить понимающую улыбку.

— Идите, мсье Дюбуа. На сегодня хватит.

Он поклонился и вышел — почти задом наперед.

«Полезно ему, — подумал я, глядя на закрывшуюся дверь. — Расслабится — снова в Париж захочет. А ему рано. У него тут служба».