Настоящее эбеновое дерево, плотное и крепкое, как камень. Сантиметров девяносто в длину — аккурат под рост этого напыщенного щеголя. Баланс оказался идеальным, грамотно смещенным к рукояти. Это была не просто декоративная побрякушка для светских променадов, а полноценное оружие, которым при правильном замахе можно было легко проломить череп или сломать ключицу.
Массивный набалдашник из куска черненого серебра лег в ладонь как влитой. Я поднес его поближе к тусклому свету из окна, рассматривая тонкую, явно заказную работу. Ювелир великолепно сделал голову оскалившейся борзой — с проработанной до волоска шерстью, прижатыми ушами и крошечными, злобно поблескивающими гранатами вместо глаз. Зверь скалился хищно и надменно. Чуть ниже, на серебряном ободке, вился сложный дворянский вензель.
Тонкая, статусная вещь. Рублей на сто потянет у хорошего барыги, а то и больше.
Я криво усмехнулся, чувствуя, как металл приятно холодит ладонь. Уверенно оперся на серебряную борзую, перенося на нее часть своего веса, и развернулся.
— Пойдемте Владимир Феофилактович в ваш кабинет. Поговорим да чайком побалуемся. А вы чего застыли? Дел нет, что ли? — оглядел я народ, который начал тут же рассасываться.
— Ну ты и дал… — только и выдал Яська, захлопав в ладоши. Я же ухмыльнулся.
Взял директора под руку и потянул в сторону кабинета.
Завалившись туда, Владимир Феофилактович тут же быстрыми шагами подошел к столу, налил себе воды из графина и разом выпил.
Я прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, опустился на стул для посетителей.
— Успокоились? — сухо поинтересовался я.
Директор судорожно кивнул.
— Арсений… Это же уму непостижимо! Княгиня! Она же опять скандал устроит!
— Не устроит, — усмехнулся я. — Она сейчас сама трясется от страха, гадая, кто тот таинственный покровитель, что прислал меня. Но береженого бог бережет. Послушайте меня внимательно.
Директор заморгал, его пенсне снова опасно накренилось.
— Ипатычу передайте приказ: калитку на глухой засов. Никого не впускать и не выпускать просто так. На окнах первого этажа посадите кого из мелюзги. Пусть смотрят в оба, а там и вам докладывают. А то ходят кто хочет.
— Арсений, помилуйте! — всплеснул руками Феофилактович, в нем вдруг проснулся педагог. — Мы же воспитательное учреждение! Детский приют! А не тюрьма и не крепость! Как можно детей на окна ставить?
Я чуть подался вперед, опираясь обеими руками на серебряный набалдашник.
— Хотите, чтобы кто-то из подобных приперся и скандал затеял? А так выйдет Ипатыч или вы и спросите по какому делу, да решите, пускать или нет.
— Вы… вы правы, Арсений. Я сейчас же распоряжусь. Калитку на засов.
Я коротко кивнул и, тяжело опираясь на трость, поднялся. Дело было сделано.






