ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Советский союз... я видел его только в кино. Но судьба решила, что мне сюда надо. И забросила в 1973 год. А тут – тайга, рыбалка, костер, компания друзей, песни под гитару, старинный шаманский клад и... преступление. Увлекательное приключение оказалось ловушкой, из которой не выбраться... Хотя... По лицу что-то ползло. В пузо что-то кололо. Жутко чесалась нога. А еще трещала голова и дико хотелось чихнуть. С этого я и начал. Звук получился звонкий. Он взорвался в недрах мозга, прострелил затылок, застучал в висках. Больно, черт возьми! Я поморщился, приподнялся, приоткрыл один глаз и остолбенел на долгих пять минут. Первый вопрос, который пришел в голову после ступора, был вполне резонным: — Где я? Откровенно говоря, было с чего недоумевать — перед мордой маячил густой мох, под пузом расстилался ковер из опавшей хвои, над головой неопрятными клочьями висела паутина. Ее хозяин полз по моему плечу. Спокойно, деловито, не спеша, так, словно всю жизнь только и делал, что ползал по голым мужикам. Пришлось скинуть его прицельным щелчком. Следом пришло осознание промелькнувшей мысли. Голый! Мать вашу! Я же там в спальне даже не успел раздеться? Или успел? Черт, ничего не помню. Тело мое приняло вертикальное положение. Я осмотрел себя и заорал в голос:

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Колька споро нарубил пару сухих сучьев, в руку толщиной. Наломал веток потоньше. Пододвинул к костру остатки вчерашних дров.

— Остальное потом, — сказал он, — когда вернемся.

Ната была вполне довольна. Она вручила нам по чашке чая, с размешанной ложкой меда и попросила:

— Мальчики, постарайтесь набрать с запасом. Иначе мы точно все тут с голоду окочуримся.

Юрка выглянул из палатки и выкрикнул зло:

— Это умудриться надо, с рыбным озером под самым носом. Если некоторые, — он вперил недобрый взгляд в Зиночку, — поумерят свои фанаберии…

Девушка на миг распахнула глаза, потом сложила на груди руки, закусила от обиды губу и отвернулась к озеру. Юрка хмыкнул и спрятался обратно. Ната глубоко вздохнула.

— Ладно, ребята, — сказала она нам, — идите. Еда сама себя не принесет.

Колька выхлебал чай в два глотка и подхватил корзинку.

— Пошли, Мих. Наташа права.

Я и сам понимал, что она права. А еще понимал, что картинка у меня в голове никак не складывается. Странная получается картинка. И вроде бы я уже обозначил все роли, расставил всех по местам. А нет — что-то не то. Осталось понять, что.

Я нацепил на руку вторую корзину. Ната быстро подошла, поправила на мне ворот олимпийки, подставила для поцелуя щеку. Прошептала:

— Не сердись.

Я машинально коснулся губами ее кожи. Вот что это? Как это понимать? Девушка все больше вызывала у меня недоумение.

— Мих? Ты там примерз что ли?

Санжай уже ждал у самой кромки леса.

— Иди, — Ната легонько подтолкнула меня в плечо. — Я успокою ребят.

Мне осталось только кивнуть, выкинуть из головы все непонятки и рвануть вслед за Колькой.

Должен сказать, что к вечеру ничего не прояснилось. Никто не спешил признаваться в краже онгона. Никто не рвался отдавать карту. Юрка был присмиревшим и вел себя тише воды, ниже травы. Зиночка хлюпала носом и терла зареванные глаза. Ната налево-направо раздавала команды.

Тоха с Эдиком вели себя так, словно вообще ничего не случилось. Я украдкой бросал взгляды на Санжая и чувствовал себя полным дураком. Ничего из наших ухищрений не работало.

Хорошо, хоть еды удалось запасти на два дня.

На следующий день я проснулся с надеждой, что все-таки свершилось чудо, и мы все сможем выбраться из этой неожиданной ловушки. Сразу стало ясно, что зря мечтал. Утро началось, как обычно.

Разве что завтрак готовить не пришлось. Да еще совершенно не хотелось говорить. Настроение у всей компании день ото дня становилось паршивее и паршивее. Все либо ругались, либо молча друг на друга дулись. Давно уже не было задушевных бесед. И песен у костра под гитару не было тоже.

Лагерем овладели уныние и тоска.

Зиночка после завтрака сгребла в охапку Наташу и потащила на прогулку вдоль озера. С чего ее вдруг одолела такая блажь, не понял никто, даже влюбленный Эдик.