Я тоже был племянником своего покойного дяди Смита и сейчас попытался вспомнить, как он выглядел, дядя Джек. Я смог вспомнить его запах, сильный запах мужского пота и хорошего табака, смешанный с постоянным запахом рома, его блестящие волосы, вкус темно-шоколадных сигарет, которые он принес мне в тот самый день, когда мой отец в первый раз взял меня в Сан-Франциско. Моя мать никогда не хранила фотографий дяди Джека, ей было стыдно, что в нашей семье был борец-профессионал.
Голоса отца и дочери притянули меня к окну, которое открывалось из гостиной на веранду. Я подошел и присел на стул с жесткой спинкой, стоявший у стены и скрытый снаружи тяжелыми портьерами и полуспущенными жалюзи.
— Я не видела его после этого, папа, — послышались слова Кэти. — Я вышла из театра, села в свою машину и поехала домой. Его не было поблизости.
— Но я же знаю, что это он подвез тебя. Я видел его кепку на переднем сиденье.
— Он мог оставить ее там раньше. Я клянусь тебе, что не видела его потом.
— Как я могу верить тебе, Кэти? — В голосе отца слышалось неподдельное страдание. — Раньше ведь ты тоже лгала мне о нем. Ты обещала, что ничего... ничего у тебя не будет — ни с ним, ни с другим мужчиной, — пока не станешь старше.
— Но я ничего и не сделала! Ничего... плохого...
— Ты позволила ему поцеловать себя.
— Он меня заставил. Я пыталась увернуться, — почти истерически уже выкрикнула Кэти, ее голос завибрировал, словно тонкая, впивающаяся в дерево дрель.
— Значит, ты спровоцировала его. Наверняка — так. Мужчина не станет вести себя подобным образом, если у него нет на то оснований... предпосылок. Я-то знаю. Подумай, Кэти, не сделала ли, не сказала ли ты что-то, что побудило его к этому... насилию? — Отец старался быть хладнокровным и справедливым, безликим строгим экзаменатором, но боль и гнев слышались в его тоне.
— Оставь его, папа. Оставь все эти... отвратительные вещи, я не хочу говорить о них, — и подступающие рыдания прервали слова Кэти.
— Дорогая моя, бедная девочка. — Качалка скрипнула на веранде: видно, отец привстал... и склонился к дочери; рыдания утихли. — Я не хотел причинить тебе боль, Кэти, ты это знаешь. Я интересуюсь этими... этими гадкими вещами только потому, что люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя, папа, — слова прозвучали невнятно, может быть, потому, что она уткнулась в его плечо.
— Я хотел бы верить этому.
— Но это так, папа, это так. Я считаю тебя самым лучшим мужчиной на свете.
Было что-то странное, что-то подозрительное в их разговоре. Отсюда, из глубины гостиной, могло показаться, что это объясняются любовники — пусть и при такой большой разнице в годах.






