Иначе как объяснить то, что он добровольно отгородился от всего мира? Почему отказывается от ощущения единства, дружбы, всех этих милых бытовых мелочей — атрибутов совместной жизни? Конечно, грустно расставаться с партнером, когда понимаешь, что он не тот самый, единственный твой мужчина. Иногда это даже больно, но никакая боль на свете не сравнится с тем, что она пережила, когда потеряла мать и брата.
— Кто она? — спросила Руби, ужасно злясь на незнакомку, которая так обошлась с Кэлом.
— Кто?
— Женщина, из-за которой ты потерял веру в любовь?
Кэл непонимающе нахмурился:
— Не было никакой женщины. Я же говорю, любовь — для дураков и романтиков. Я ни тот и ни другой.
Ничего не выражающее лицо Кэла напомнило Руби Ника, пытающегося спрятать свою боль и уязвимость за суровостью. Она коснулась щеки Кэла.
— Кэл, должно быть что-то, из-за чего ты никому не доверяешь. Это как-то связано с твоими родителями и их неудачным браком? Из-за них ты так циничен?
Он отстранился и горько сказал:
— Это не цинизм, это реализм. Они превратили жизнь Мэдди в кошмар.
— Ты прошел через то же… — заметила Руби.
— Нет, потому что знал, что их брак — фальшивка. Знал, что отец всегда готов снять штаны и не держит обещаний. Знал, потому что я был его алиби.
— Что?..
— Я был его алиби, — с трудом повторил Кэл. — Каждую субботу он говорил матери, что везет меня на дзюдо, а сам трахал очередную любовницу, пока я сидел в машине.
Руби в ужасе прижала руки к груди:
— Он брал тебя с собой?! Это омерзительно!
Кэл проглотил комок, не позволяя себе расклеиться. Он справился с этим много лет назад.
— Это открыло мне глаза на священное таинство брака и помогло понять, что любви не существует.
Ребенком ему очень хотелось рассказать кому-то обо всем, чтобы прекратить это, но он так ни разу и не набрался храбрости. Как нелепо, что только сейчас, когда это уже не важно, он чувствует в себе силы нарушить молчание!
— Кэл, это ужасно! Что же ты сделал?
Он услышал гнев в голосе Руби. Интересно, на кого он направлен? Кэл словно вновь ощутил обжигающую боль от удара по лицу, которым его наградил отец в ответ на угрозу рассказать всем. Больше желания не возникало.
— Молчал. На самом деле не так уж все было и омерзительно. Мне никогда не нравилось дзюдо.
— И сколько это продолжалось?
— Не помню, — дернул плечом Кэл.
Год, два? Тогда это сидение в западне, сотканной из лжи, казалось бесконечным. Он сидел и боялся, что мать и Мэдди узнают, и в его груди рос свинцовый ком ненависти. Когда все закончилось, он знал то, что не хотел знать об отношениях между взрослыми людьми, и презирал своих родителей: отца за ложь, мать за слабость. Он поклялся, что с ним такого не случится никогда.
— Но он остановился в конце концов? — с надеждой спросила Руби, а Кэл грубо хохотнул.






