— Всё куда сложней и опасней, — понизил кардинал свой глуховатый и неприятный голос. — Добиться понтификата мне помогут весьма влиятельные силы, и начнут они, думаю, годика через два или три — земная жизнь нынешнего папы вряд ли продлится дольше. Со значимыми фигурами поведут тайные переговоры, мелких просто подкупят… Ах, да что там рассказывать! В тайны Апостольского дворца вы посвящены не хуже меня. Просто… — он задумался, собирая морщины на лбу. — О-хо-хо-хо… Дело ведь вовсе не в кардинале из Кракова и его честолюбивых замашках. Те силы, о которых я упоминал, желают большего — освободить всех поляков от советского ига! Устроить Польше, так сказать, побег из социалистического лагеря! По их наущению забастуют обозленные рабочие, крикливое студенчество выйдет на улицы, начнется смута, а польский папа благословит сей крестовый поход против коммунистов-безбожников, и молитва «Ангелус» возобладает над «Интернационалом»! Но! — выдержав театральную паузу, его высокопреосвященство тягуче, со сдержанной яростью договорил: — Но если в то самое время Миха прознает о секретах моей интронизации и операции «Полония»… Боюсь, ничего не свершится.
— Свершится! — резко парировал Альваро, вставая. — А Мику… Мои нумерарии отправят его туда, откуда он и взялся — в ад!
Кардинал склонил голову в показном смирении.
— Да будет так.
Понедельник 29 сентября 1975 года, утро
Рим, площадь Читта Леонина
— Всё, Мазуччо,[7] — Аглауко Мути заворочался на заднем сиденье. — Завтра вылетаем!
— Быстро ты, — Томаш Платек сумрачно глянул в зеркальце. — А сейчас куда?
— В инквизицию! — развязно хохотнул итальянец. — Навестим кардинала-префекта.[8]
Томаш насупился. Его всегда коробил недостаток почтения к церкви, а напарник бывал просто несносен. Аглауко словно стеснялся своей искренней и горячей веры, оттого и грубил порой, опрощая великое.
Платек покосился на Мути. Одиночка по натуре, Томаш не доверял никому. Поэтому откровенность между ним и Аглауко была односторонней, как лист Мёбиуса — Мути выкладывал ему всё, как на исповеди, просто наизнанку выворачивался, а вот он таился. Подслушанный давеча разговор накрепко отложился в его памяти, однако делиться секретами с напарником Платек даже не собирался. Пускай амебы с инфузориями делятся…
— В Ватикан? — обронил он.
— Не, на Читта Лео-онина, — протяжно зевнул Аглауко, чмокнув губами. — Монсеньор примет нас у себя дома!
Томаш молча кивнул, сворачивая на Кончилиацьоне. Он нарочно не расспрашивал Мути, зная, что порывистый южанин сам изведется, не выложив ему все подробности.






