ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Позавчера я Заморыш, вчера — Мазурик. Лиговка списала меня со счетов как дворовую шпану. Просчиталась. Ставки выше: друзья оборачиваются неприятелями, на подходе соперник, который сотрёт меня в труху. Без армии, зато с опытом и цепкими руками. Лиговка думает, что прижала меня к стенке? Пустое. Мазурик Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд Позавчера я Заморыш, вчера — Мазурик. Лиговка списала меня со счетов как дворовую шпану. Просчиталась. Ставки выше: друзья оборачиваются неприятелями, на подходе соперник, который сотрёт меня в труху. Без армии, зато с опытом и цепкими руками. Лиговка думает, что прижала меня к стенке? Пустое. ==================== Глава 1 Глава 1 Глава 1 (Интерлюдия) Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость. Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев. А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель. — Гляньте, Степан Иваныч… Сукно добротное. Солдатское, почти новое… Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку. — Добротное? — гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. — Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам! Из толпы высун

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В углу, насупившись, сидел Штырь, то и дело бросая косые взгляды на гору добра. Бекас и пара мелких пацанов притихли, чувствуя, что время «праздника» подходит к концу.

— Лафа кончилась, — отрезал я, и голос мой прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. — На Сенную, пока пыль не уляжется, носа не казать. Пыжов сейчас землю носом рыть будет, а городовые в каждом переулке засады на «чихающих» устроят. Нам лишнее внимание без надобности.

Я повернулся к Штырю. Тот вскинул голову, в глазах промелькнуло ожидание — видать, надеялся на еще одно «чистое» дело.

— Займемся свинцом.

Штырь заметно сдулся. Его губы скривились, будто он хлебнул уксуса вместо водки.

— Значит так. — Я перевел взгляд на Бекаса и мелких. — Вы, четверо, ставитесь «на лопату». Штырь — за старшего. Каждую ночь — на вал Семеновского плаца. Копаете до рассвета. Чтобы ни одна душа вас там не видела. Днем все перебираете и моете. Норма — три пуда в день.

— Три пуда⁈ — Штырь не выдержал, вскочил, но тут же вспомнил про штиблеты и мой недавний «инструктаж», и голос его сорвался на сиплый шепот. — Пришлый, да мы там заживо ляжем! Спины же лопнут! Мы вон на Сенном за пять минут кошель сняли… а тут — в грязи ковыряться?

— На Сенном ты в проулке стоял, — напомнил я ледяным тоном. — А теперь делом займешься. Пока лето и тепло, надо брать, что земля дает. Зимой грунт не удолбишь, лопаты о камни поломаем. Это валюта, которая не горит и не портится.

Я смотрел, как Штырь нехотя опускается обратно на тряпье. Он только что видел легкие деньги, лаковые ботинки и триумф, а теперь я снова гнал его в сырую землю, к тяжелому и грязному труду. В его взгляде, который он старательно прятал, копилась не просто обида — там прорастала настоящая, ядовитая злоба.

«Пусть пашут, — мелькнула в голове холодная мысль. — Труд — лучший лекарь от дури. Когда руки от лопаты гудят, на бунты и глупости сил не остается».

Я тогда не понял одного: что судил по себе, по армейской муштре и суровым будням «диких» девяностых. Но Штырь не был солдатом. Он был уличным псом, который один раз попробовал на вкус парное мясо, и теперь корка черствого хлеба, заработанная мозолями, казалась ему не спасением, а личным оскорблением.

— Завтра на рассвете — первая сдача, — подвел я итог.

Вопросов не последовала. Повисла тяжелая тишина, в которой явственно слышалось, как «Волки» учатся не только кусать, но и тянуть лямку.

Я вышел из душного марева чердака, чувствуя, как в кармане приятно тяжелеет серебро и медь, «заработанные» на Сенной. Воздух на улице уже начал остывать, но город все еще гудел, переваривая события дня.

Ноги сами вывели к небольшой пекарне на углу, откуда несло так, что желудок предательски сжался.

Жрать хотелось, что аж кишки сворачивала.

— Слышь, хозяйка. — Я бросил на прилавок пятак.