— Почем, барыня? — ехидно выкрикнул один, вырывая вещь из ее рук. — Пять рублей? Да за эту медь и полтину жалко! Гляди, вмятина! Краденый небось? Эй, ребята, за будочником спосылать надо!
— Да что вы… Бог с вами… — Женщина едва не плакала, пытаясь забрать самовар обратно. — Муж в долговой… детей кормить…
— Рубль даю! — гаркнул маклак, пугая ее до икоты. — Бери, пока городовой не пришел, дура! Светит тебе Сибирь за хапанное!
Через минуту женщина, раздавленная насмешками и угрозами, отдала самовар за бесценок и быстро ушла, утирая слезы платком. Скупщик тут же спрятал добычу под полой, довольно осклабившись.
Мы двинулись дальше, через «обжорный ряд». Если до этого мне казалось, что я видел нищету, то сейчас стало понятно, что то был ее парадный фасад.
Торговки сидели прямо в жиже на перевернутых корчагах, широко расставив грязные, облепленные нечистотами юбки. Перед ними дымились чаны с серой, тошнотворно пахнущей жижей — «бульонкой».
— Собачья радость! Горячая! Свежая! — орала одна из них.
Я замер, наблюдая, как она черпает из чана ошметки. Это были объедки из городских трактиров: обглоданные кости, недоеденные корки, слитые в одну бочку и переваренные заново. Покупатель — скелетообразный мужик в рубище — схватил глиняный черепок, залпом вылакал жижу и принялся вылизывать посудину языком до зеркального блеска.
Глянув внимательно на торговку, увидел, что вместо носа у нее была темная проваленная яма — третичный сифилис в терминальной стадии. Она как раз помешивала варево костлявым пальцем.
«Видел бы это Онищенко… — пронеслось в голове. — Главный санитарный врач РФ бы тут на месте кондратия поймал. Какая там пандемия… Тут каждое ведро — биологическое оружие массового поражения. Мишленовская звезда, нах. Сжечь бы эту площадь напалмом, вместе с поварами».
— Ты чего застыл? — дернул меня Кремень. — Идем, ветошники дальше.
Мы дошли до ряда, где торговали самым дном гардероба. Пьяный в дымину мужик предлагал ворох холщовых рубах и штанов, которые, казалось, сняли с утопленника.
— Почем дрянь? — Кремень гаркнул кремень.
— Три гривны… — икнул мужик.
— Две копейки в базарный день! — отрезал Кремень. — Гляди, на воротнике гниль, штаны в дегте. Давай за пятиалтынный все барахло, пока я добрый.
После короткой, яростной перепалки Кремень вырвал у него кучу рубах и штанов за гроши.
«Пойдет», — мелькнула мысль.
Мы продирались к выходу с Толкучки, лавируя между телегами и тюками. Мешок с купленным «сменным» тряпьем натирал плечо, а в носу все еще стоял тошнотворный дух «собачьей радости».
Внезапно из-за угла ветошного ряда донесся издевательский гогот, в котором явно слышался азарт загонщиков, почуявших слабую дичь.
Я притормозил. В кольце маклаков — обветренных, пропитых и наглых — стоял парень.






