Грязные лабазы и вонючие ночлежки сменялись приличными доходными домами, витрины становились шире, а толпа — гуще и наряднее.
Я шел впереди, привычно сканируя пространство, и кожей чувствовал: что-то не так. Нас не просто обходили стороной, как кучу навоза. На нас смотрели. Чиновники в форменных сюртуках брезгливо поджимали губы, дамы в пышных шляпках испуганно прижимали к себе ридикюли, а приказчики у лавок провожали нас подозрительными взглядами.
Я глянул на Сивого и Кремня. Они плелись чуть позади, и в этом ярком солнечном свете их убожество буквально вопило. Но дело было не только в грязи, но и в самой одежде. Каждый видел, кто мы… и обращал внимание.
Мы вышли к Николаевскому вокзалу. Здесь людской водоворот закручивался в тугую воронку: звон конок, гудки паровозов, крики извозчиков и топот тысяч ног. И прямо в центре этого хаоса, на перекрестке, высился он.
Городовой. Статный, в ладной форме, грудь в медалях, на боку шашка в лакированных ножнах. Он лениво обводил толпу взглядом сытого волкодава, пока его взгляд не наткнулся на нас.
Резкая, пронзительная трель свистка разрезала шум площади.
— Эй, кто такие? — рявкнул городовой, и толпа вокруг нас мгновенно расступилась, образуя вакуум. — А ну стой!
Он двинулся наперерез, уже замахиваясь тяжелой рукой, чтобы сцапать ближайшего.
— Рассыпься! — гаркнул я, включая режим «шухера».
Парни прыснули в разные стороны, как потревоженные тараканы. Я нырнул прямо под морду тяжелого ломового коня. Извозчик грязно выругался, натянул вожжи, мерин заржал, вставая на дыбы и перекрывая городовому обзор.
Я проскочил под телегой, едва не угодив под колесо конки, и припустил дворами. Сзади еще долго заливался свисток, но в тяжелой шинели и сапогах гнаться за юркими «блохами» в лабиринте проходных дворов было делом дохлым.
Встретились мы только через полчаса в глухом тупике на Гончарной. Парни тяжело дышали, Кремень прислонился к кирпичной стене, вытирая пот со лба.
— Чуть не спеленал, падла… — выдохнул Сивый. — Видал, как он сразу… как на лису стойку сделал?
Я перевел дух, чувствуя, как адреналин медленно вымывается из жил.
— Видал. Так дело не пойдет. Мы для них — ходячие мишени. Надо одежу менять.
Я обвел взглядом парней.
— Пуговицы — под корень. Воротники перешьем, сукно сажей или дегтем пропитаем, чтобы цвет сменить. Мы должны выглядеть как обычные городские подмастерья, а не как беглые сиротки или уличные.
— А где ж мы все это возьмем? — буркнул Кремень.
— Есть мысля.
«Угол» Вари на Гончарной встретил нас запахом дешевого мыла, сыростью и тяжелым портновским паром. Это был типичный петербургский полуподвал: сумрачно, тесно, повсюду горы чужого белья и мокрые простыни.
Варя открыла не сразу. Когда засов наконец щелкнул, она замерла в дверях, испуганно глядя на нас.






