ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. Заморыш Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. ==================== Глава 1 Глава 1 Пролог Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой. Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх. — … всю Грецию, сука, перевернули, Саныч!Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат. Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках. — Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты… — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В ф

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Грязные лабазы и вонючие ночлежки сменялись приличными доходными домами, витрины становились шире, а толпа — гуще и наряднее.

Я шел впереди, привычно сканируя пространство, и кожей чувствовал: что-то не так. Нас не просто обходили стороной, как кучу навоза. На нас смотрели. Чиновники в форменных сюртуках брезгливо поджимали губы, дамы в пышных шляпках испуганно прижимали к себе ридикюли, а приказчики у лавок провожали нас подозрительными взглядами.

Я глянул на Сивого и Кремня. Они плелись чуть позади, и в этом ярком солнечном свете их убожество буквально вопило. Но дело было не только в грязи, но и в самой одежде. Каждый видел, кто мы… и обращал внимание.

Мы вышли к Николаевскому вокзалу. Здесь людской водоворот закручивался в тугую воронку: звон конок, гудки паровозов, крики извозчиков и топот тысяч ног. И прямо в центре этого хаоса, на перекрестке, высился он.

Городовой. Статный, в ладной форме, грудь в медалях, на боку шашка в лакированных ножнах. Он лениво обводил толпу взглядом сытого волкодава, пока его взгляд не наткнулся на нас.

Резкая, пронзительная трель свистка разрезала шум площади.

— Эй, кто такие? — рявкнул городовой, и толпа вокруг нас мгновенно расступилась, образуя вакуум. — А ну стой!

Он двинулся наперерез, уже замахиваясь тяжелой рукой, чтобы сцапать ближайшего.

— Рассыпься! — гаркнул я, включая режим «шухера».

Парни прыснули в разные стороны, как потревоженные тараканы. Я нырнул прямо под морду тяжелого ломового коня. Извозчик грязно выругался, натянул вожжи, мерин заржал, вставая на дыбы и перекрывая городовому обзор.

Я проскочил под телегой, едва не угодив под колесо конки, и припустил дворами. Сзади еще долго заливался свисток, но в тяжелой шинели и сапогах гнаться за юркими «блохами» в лабиринте проходных дворов было делом дохлым.

Встретились мы только через полчаса в глухом тупике на Гончарной. Парни тяжело дышали, Кремень прислонился к кирпичной стене, вытирая пот со лба.

— Чуть не спеленал, падла… — выдохнул Сивый. — Видал, как он сразу… как на лису стойку сделал?

Я перевел дух, чувствуя, как адреналин медленно вымывается из жил.

— Видал. Так дело не пойдет. Мы для них — ходячие мишени. Надо одежу менять.

Я обвел взглядом парней.

— Пуговицы — под корень. Воротники перешьем, сукно сажей или дегтем пропитаем, чтобы цвет сменить. Мы должны выглядеть как обычные городские подмастерья, а не как беглые сиротки или уличные.

— А где ж мы все это возьмем? — буркнул Кремень.

— Есть мысля.

«Угол» Вари на Гончарной встретил нас запахом дешевого мыла, сыростью и тяжелым портновским паром. Это был типичный петербургский полуподвал: сумрачно, тесно, повсюду горы чужого белья и мокрые простыни.

Варя открыла не сразу. Когда засов наконец щелкнул, она замерла в дверях, испуганно глядя на нас.