ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. Заморыш Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд Я рванул себя, чтобы эффектно умереть в Рио, прихватив недругов, — но пришёл в себя не там. Кругом имперский Петербург 1888 года, казённые стены приюта. Я теперь Сенька Тропарев, сирота, «щенок». Тело истощённого мальчишки, раскроенная башка, в голове — не мои воспоминания о вечном голоде. Зато при мне опыт, злость и хватка того, кто прошёл Афган и 90-е. Жизнь новая. Правила — прежние. ==================== Глава 1 Глава 1 Пролог Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой. Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх. — … всю Грецию, сука, перевернули, Саныч!Всю! — Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат. Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим — или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках. — Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты… — он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. — В ф

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Выглядела она скверно: бледная, глаза красные, руки, которыми она судорожно терла фартук, заметно дрожали.

— Сеня?.. — выдохнула она, пропуская нас внутрь. — Напугали вы меня.

Я не стал тратить время на реверансы. Прошел к столу и выложил две пачки барского.

— Привет, Варя. Не пугайся. Я по делу к тебе, — улыбнулся я. — Ты по богатым квартирам ходишь. Горничные, кухарки, экономки — народ вороватый и жадный. Предложи им этот чай. Скажи — конфискат или с таможни вынесли. Цену ставь полтину за фунт. В магазине он два рубля, так что оторвут с руками. Деньгу делим пополам.

Варя кивнула, механически пряча пачки под груду белья. Видно было, что она делает это на автомате, голова занята чем-то другим.

— Теперь главное. — Я перешел ко второй части. — Нас по одежке замечают. Мы в этой приютской форме как меченые, да и грязная она. Глаз падает. Нужно все перешить. Убери пуговицы, замени на простые костяные. Воротники перелицуй другой тканью, чтоб крой сменить. Внутри вшей потайные карманы. И в правом рукаве сделай петлю. Покрась в черный или бурый. Чтобы как у всех.

Варя посмотрела на куртку, потом на меня.

— А ходить вы в чем будете, пока я шить буду? — тихо спросила она. — Голышом здесь сидеть? У меня и так работы не на один час.

Я на секунду замер.

— Ну да, ты права, — кивнул я. — Сделаем так. Сейчас сходим на Сенную, на Толкучку. Купим чего-нить на подмену. Принесем тебе куртки, а сами перекантуемся, пока закончишь.

Я уже собрался уходить, но задержался. Варя стояла у стола, низко опустив голову. В полумраке подвала было видно, как припухли ее веки, а пальцы продолжали судорожно терзать ткань фартука. Где-то в глубине комнаты послышался тихий всхлип, который она тут же замаскировала сухим кашлем.

Я подошел ближе.

— Кто обидел? — спросил я в упор. — Хозяйка? Или клиент из «чистых»?

Варя резко отвернулась, шмыгнув носом.

— Никто… Устала просто. Идите, Сеня. Не до вас сейчас.

Я видел, что она врет, и видел, как ей страшно. Но сейчас лезть — только хуже сделать, а вот «зарубку» в памяти сделал.

— Ладно, — коротко бросил я. — Разберемся.

Покинув Варю, мы направились на Сенную.

— Гляди в оба, Пришлый, — негромко бросил Кремень, ведя нас сквозь бурлящую человеческую кашу. — Вон те, у столбов, — это «фонари». Наводчики. Они сразу видят, кто с чем пришел. Свистнут — и тебя уже стая «коршунов» пасет. А вон там, у обжорки, скупщики из Вяземской лавры. У этих совести нет, они за пятак мать родную на куски порежут.

Вокруг кипело то, что я назвал бы «броуновским движением дна». Прямо на моих глазах стая маклаков — юрких, хищных барышников — окружила женщину. Судя по остаткам былого лоска на шляпке и боязливому взгляду — какая-нибудь обедневшая чиновница или купчиха. Она дрожащими руками прижимала к груди тяжелый самовар.