Город показывал свое истинное лицо: не парадные фасады, где деньги тратят, а задворки, где их в поте лица зарабатывают.
Зерновые лабазы стояли в ряд, как гигантские черные гробы. Массивные ворота, почерневшие доски, в щелях проступала белесая мучная пыль.
У первой «точки» Штырь возбужденно оглянулся.
— Вон там, Пришлый, видишь? — Он ткнул пальцем в сторону длинных, почерневших от времени сараев у самой кромки канала. — Большущий! Черный, как головешка! Висит прям на воротах!
Подойдя к указанным воротам, я прислонился к косяку спиной, будто устал. Глаза прикрыл, лицо расслабил.
Рука нащупала в кармане связку ключей. Холодный металл ожил под пальцами.
— Упырь, на стрему! Кремень, иди сюда, глядеть будем, что тут.
Подобрав ключ, я аккуратно вскрыл замок. Внутри — темные штабеля обсыпанных мукою мешков. Сквозь щель между досками просматривался внутренний двор
— Мука, овес, — прикинул вслух. — Еда. Зимой цена взлетит. Продать можно, но таскать замучаешься, — негромко бросил, я, закрывая и отходя от ворот. — Ладно. Пока держим в уме.
Штырь расцвел. Кремень хмыкнул, но в глазах его мелькнул хищный огонек.
Двинулись дальше, вдоль канала. Штырь вел к Николаевской дороге, к товарной станции.
Чем ближе к Американским мостам, тем громче становился город. Грохот вагонных сцепок, визг тормозов, гудки паровозов. Воздух дрожал от этого механического рева.
Товарная станция распахнулась перед нами индустриальной мощью. Кирпичные пакгаузы в три этажа, железные рельсы, уходящие в перспективу, платформы, заваленные ящиками и тюками. Люди сновали, как муравьи: грузчики, приказчики, железнодорожники в форменных фуражках.
И везде — замки. Новые, блестящие, с тем же клеймом Глухова.
Штырь, шедший впереди, вдруг тихонько присвистнул.
Кремень сразу напрягся.
— Гляди, — шепнул он, кивнув в сторону платформы.
Часовой. Солдат в шинели, с винтовкой наперевес. Не дремал, не курил — ходил мерным шагом взад-вперед, сканируя территорию холодным взглядом. А дальше, у входа в служебный корпус, маячила еще одна фигура — жандарм в синем мундире.
Фонари заливали станцию светом, словно днем.
— Отставить, — коротко бросил разворачиваясь. — Казенное. Стреляют без предупреждения. Нахрен-нахрен. Жизнь дороже.
Кремень выдохнул с таким облегчением, будто с груди сняли пудовый камень. Он и сам не хотел сюда лезть, но боялся признаться.
Штырь повел в обход, задворками, туда, где кончались пакгаузы и начинались угольные ямы.
Дровяной склад выглядел сиротливо. Покосившаяся изгородь, кучи поленьев под рваным брезентом. Замок висел на ржавой петле, весь в угольной пыли. Люди поблизости были, но чувствовалось, что мы им до лампочки. Мрачный мужик с вязанкой дров прошел мимо, даже не взглянув.
Открывать не стал.






