— Смотрите! Вон на перекате у коряги заиграла! Гоголем, гоголем скачет! — закричал Захар, указывая на место, где вода то и дело вздымалась небольшими фонтанчиками.
— Это она икру «отбивает»! — объяснил он Орокан.
— Что значит «отбивает»? Зачем? — недоумевал я.
— Так ведь икра в ястыках, в пленке такой. Когда икра созреет, кета должна ее по икринке отметать. Ну, пленку, в которой икра внутри, надо разбить. Она и не ест даже ничего в это время, поэтому в брюхе только икринки. Вот и прыгает, бьет себя об воду со всего маху. А те, что впереди плывут — это самцы. Путь от «вражин» — щук, тайменей — чистят. А уж только потом самки пойдут, в сопровождении этих самых защитников.
Действительно, рыба просто безумствовала. Перед нашими глазами то и дело по воде проносились оборванные самодельные снасти, а над водой периодически раздавались азартные и панические крики как нанайцев, так и моих людей:
— Тащи, тащи! Уйдет, проклятая! У самого берега! Вместе со снастью ушла! Держи ее!
Нанайцы, наши союзники из стойбища Анги и других окрестных поселений вели себя не менее экспансивно: для них «ход кеты» означал примерно то же самое, что уборка урожая для русских крестьян — залог сытой зимы. Причем кета не только «хлеб», но и «сено» нанайца — именно кетовой юколой они кормят ездовых собак, сжирающих как бы не больше людей. Лов продолжался до поздней ночи, пока можно было хоть что-то различить во тьме. Но самое интересное, как оказалось, было еще впереди!
На следующий день к нашей корче подошел огромный, просто неисчислимый косяк кеты. Вода «кипела» по всей поверхности. Рыба шла таким плотным потоком, что, казалось, можно было перейти ручей по ее упругим серебристым спинам. Она прорывалась сквозь немногочисленные сети, которые мы успели поставить, игнорировала крючья и «кошки» (остроги), устремляясь к истокам ручья на нерест.
Жизнь на реке на несколько дней вошла в свой привычный, отработанный веками ритм путины. И мы, и охотники-нанайцы ловили рыбу в сети, неводами, били гарпунами и острогами. Что удивительно, у гольдов ловля производилась каждой семьей или родом отдельно, причем между всеми была установлена строгая очередь и распределение на тони, места лова, так как все неводы забрасывались на ограниченном пространстве, наиболее удобном для ловли, чтобы не мешать друг другу. Женщины сновали на берегу, сноровисто подхватывая подстреленную или вытащенную рыбу и тут же разделывая, «распластывая» ее специальными ножами. Выловленная рыба немедленно потрошилась и отправлялась на дальнейшую обработку. Запах свежей рыбы, дым от костров, где ее тут же коптили или варили уху, смешивался с прелью тайги, и воздух над рекой наполнялся густым, пьянящим ароматом еды и жизни.






