ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я их не для того нашла, чтоб снова бросить. Спишусь по чистой, санинструктора и без меня найдут, а тут, при приёмнике, руки нужны, Полина Аркадьевна возьмёт, я спрашивала.

— Не возьмёт.

— Возьмёт!

— Тебя не спишут, — сказал я тихо. — Ты не ранена, не больна, сочтут дезертиром, а за это знаешь что бывает? Детей у дезертира первым делом отберут, отправят в дальний казённый дом, где ты их больше и не найдёшь.

Она стояла и дышала часто, как загнанная.

— Тогда с собой их возьму за Волгу, в роту.

— В Сталинград, — я сказал это ровно, чтоб дошло. — Мальчишку, который от каждого хлопка немеет, и девочку двенадцати лет туда, где сейчас каждый час бомбят переправу, где через день будет то, чего ты ещё не видела, — знал, что случится с городом к середине сентября, молчал про это, но глаза, наверное, выдавали. — Ты их вырвала у смерти, чтоб самой затащить обратно?

— Не смей! — сказала она и заплакала не над детьми, над собой. — Не смей так! Я мать им теперь, слышишь? Родная кровь, я одна у них осталась, не могу их бросить, мне…

— Ты не бросаешь, — сказал я, — а спасаешь.

Она замолчала.

— Слушай меня. Полина Аркадьевна на неделе отправляет эшелон в Среднюю Азию. Там нормальные детдома, тепло, там хлеб, там не бомбят. Дети едут по спискам с сопровождением. Мы Лену и Колю впишем в этот список и попросим отметить, что они родные, чтоб потом не растащили по разным детдомам. Я аттестат свой на них выпишу, на них пойдут деньги, у них будет бумага, что за ними стоит красный командир, что они не безродные. Полине Аркадьевне заплатим, чтоб доглядела до эшелона, договоримся, чтоб узнала адрес, куда писать. Ты им будешь писать, они тебе. Война закончится, заберёшь.

— А если тебя убьют, — сказала Катя, — и аттестат некому будет платить.

— Договорюсь с Гладышевым, — сказал я. — Живые они будут, Катя. Хоть далеко, но живые, а при тебе, у роты, под бомбами мёртвые. Выбирай.

Я резал ей в лицо жестокую правду.

Она села прямо в пыль у плетня, обхватила колени, долго молчала. Где-то за рекой, за Ахтубой, за Волгой, глухо ворочалась то ли гроза, то ли отдалённая канонада. Она подняла голову на этот звук, услышала, поняла, что нас там ждут, что отдых кончается.

— Ненавижу эту войну! — сказала она наконец тихо уже без слёз. — Нашла своих и отдаю чужим людям. Своими руками в вагон посажу и рукой помашу. Что ж это?

— Так надо, чтоб они жили, — сказал я.

Она долго не отвечала, потом сказала совсем тихо, будто самой себе.

— Знаешь, что Ленка мне на крыльце шепнула, пока Колька кашу ел? — Катя криво усмехнулась, и в этой усмешке было больше боли, чем во всех слезах. — «Катя, ты за нами не приходи больше, если насовсем взять не можешь. Он привыкнет, а ты уйдёшь, ему потом хуже». Двенадцать лет! Она меня, дуру, учит, как ему не навредить.

Я молчал, тут словами не поможешь.