Он молча смотрел на нас снизу вверх, и в глазах у него не отражалось ни радости, ни страха, одна пустота, как в окнах заброшенного дома.
— Коля, — сказала Катя и опустилась на колени прямо на пол. — Коленька, ты меня узнаёшь? Я Катя, твоя сестра. Я тебе свистульку из вербы резала, помнишь, весной у речки?
Мальчик молчал.
— Он не говорит с бомбёжки, — сказала Ленка, по-прежнему стоя между нами и братом бдительным часовым. — Как нас на переправе накрыло, так и замолчал. Я думала, оглох, но нет, вроде, всё слышит, просто не говорит, — и, помолчав, добавила жёстко. — Ты его не тряси, он от тряски дурной делается.
— Я и не трясу, — прошептала Катя.
— Все сперва не трясут.
Полина Аркадьевна за моей спиной тихо вздохнула.
Катя медленно протянула к Ленке руку ладонью вверх, как к дикому зверьку. Между ней и Катей было полшага, а она держала эти полшага, как рубеж, который отдавать нельзя, потому что за спиной брат, и его отберут, потеряют, обидят.
— Лен, — сказала Катя. — Ты молодец, Колю не бросила, держала при себе, берегла.
Ленка не ответила, но что-то у неё в лице дрогнуло.
— Я знаю, ты его кормила, стерегла, ночей не спала, — сказала Катя. — Ты лучше всех молодец! — голос у неё сорвался. — Но теперь я пришла, теперь можно.
— Что можно? — сказала Ленка.
— Расслабиться, теперь ты не одна.
Девочка долго смотрела на неё, потом осторожно, не сводя глаз, опустилась на колени рядом с братом, взяла его за руку. И только тогда из-за её плеча Колька вдруг подался вперёд весь разом, как рвутся с привязи, вцепился в Катину гимнастёрку двумя руками, уткнулся в неё лицом и беззвучно затрясся, потому что кричать он разучился. Катя обхватила его стриженую голову, прижала к себе так, что побелели костяшки.
Я отвернулся к окну не потому что хотел разглядеть двор, просто есть вещи, на которые чужой глаз смотреть не имеет права.
За окном по двору Гладышев шёл к правлению, держа руку у сердца.
— Мамка мне утром в школу косу заплетала, — сказала вдруг Лена в пустоту. Не Кате, не мне, стене. — Больно дёргала, я ревела. Теперь косы нет, остригли, и плакать не с чего.
Она провела ладонью по стриженому затылку и убрала руку, будто устыдилась, что вспомнила про это.
Полина Аркадьевна тронула меня за рукав.
— Первую неделю она никого к брату не подпускала. Ну чисто волчонок, даже санитарку укусила, что хотела мальчонку в лазарет забрать отдельно. Не дала, легла поперёк порога и не дала, пришлось их вместе класть, — заведующая посмотрела на девочку. — Я сорок лет в школе, но таких глаз у детей не видала, это война их так изменила.
Ленка не плакала. Она стояла на коленях рядом, держала брата за штанину, будто даже теперь боялась, что его отнимут, и смотрела на нас сухими взрослыми глазами.






