— Из винта-то? — он огладил ложе бережно, будто холку коню. — Из винта не разучаются, как с бабой: раз научился — на всю жизнь. Ты мне, командир, работу дай попроще, я человек обстоятельный, суеты не люблю, но за что возьмусь, не брошу.
Ему бы озимь сеять, а не Волгу переходить.
Четвёртый, щуплый, в очках с одним треснутым стеклом и дужкой, замотанной ниткой, не гаркнул, сказал тихо, будто отвечал урок:
— Красноармеец Гринберг Иосиф. Учитель, словесность преподавал в Саратове.
— Очкарик! — обрадовались из задней шеренги. — Гля, грамотея прислали! Теперь, Тарасюк, есть кому тебе приговор перечитывать, а то ты, поди, и читать-то…
— Отставить! — рявкнул я, но поздно. Рота хмыкнула, Тарасюк повернул голову к очкарику медленно, как змея.
— Слышь, интеллигенция, ты на фронт зачем? Тут стрелять надо, а ты в свои стекляшки в упор фрица не разглядишь.
Гринберг поправил очки.
— Разгляжу, — сказал он спокойно. — Я двадцать лет двоечникам в глаза смотрел, после этого немец уже не так страшен.
Рота грохнула по-настоящему, даже Тарасюк против воли дёрнул углом рта. Между ними протянулось что-то тонкое, живое, а такие связи в бою держали крепче ремня, знал по себе.
Своих я тоже подтянул ближе к берегу, Гуськов приковылял первым. Пулемётчик хромал ещё с финской, зуб спереди вставной, и когда смеялся, а смеялся он практически всегда, фикса сияла на всё Заволжье.
— О, свеженькие! — сказал он, лучась улыбкой, и пощупал шинель на Синькове. — Сукно доброе. Слышь, добровольчик, поменяем мою рвань на твою обнову? Мне помирать краше в новом.
— Никто тут помирать не собирается, — сказал Синьков строго. — Мы победим!
— Ну да, — покивал Гуськов серьёзно. — Ты фрицу это объясни, когда встретишь, он, может, не в курсе.
Следом подошёл Беленький, и вот тут-то понеслось по-настоящему. Он с прищуром оглядел строй, и взгляд первым делом упёрся в Тарасюка; коса нашла на камень, острослов почуял острослова.
— Гляньте-ка, — протянул он сладко, — нам блатного дали со шрамом. Прям кино! — Беленький обошёл урку кругом. — Слышь, ты чего такой красивый? Тебя на плакат рисовали или ты сам с плаката сбежал?
— А ты кто такой языкастый? — прищурился Тарасюк.
— Я? Экскурсовод по преисподней. Вон, — он мотнул головой на реку, — там ад, билеты туда бесплатно, обратно не гарантируем. А ты, гляжу, из тех, кто думает, что уже везде побывал. На том берегу, милок, твои наколки враз побледнеют.
— Разберёмся, кто побледнеет.
— Разберёмся, только ты первый. Ты ж искупать пришёл? Искупать — это когда впереди всех, слыхал слово «первый»? Вот это теперь про тебя.
Тарасюк не ответил, но под наглостью у него дрогнуло, оттого что достали словом там, где нежно. Беленький это тоже увидел и отступил, не стал добивать, хлопнул урку по плечу почти по-товарищески:
— Ладно, живи.






