Портсигар с фрица снимешь — поделишься, я коллекционирую.
Своих я отвёл в сторону распределять, и вот тут между мной и Дороховым вышло то, о чём я потом долго думал.
У меня в голове вёлся список, я раскладывал этих сорок восемь по той памяти, какой не было ни у кого. Синькова с горящими глазами, такие рвутся вперёд и ложатся первыми, потому что не пригибаются, мне хотелось отправить в третий взвод, к Черных, под холодную снайперскую руку, где горячку вмиг остудят, а урку Тарасюка, живучего, злого, в первый, на острие, где как раз нужны такие, кому терять нечего.
— Синькова в третий, — сказал я. — Тарасюка в первый, Козуба во второй, к обозу, он старый.
— Погоди, командир, — Дорохов не поднял карандаша, сказал тихо, не при строе. — Не так.
— Что не так?
— Синькова в третий нельзя. Черных немногословный, он пацану за неделю слова не скажет, а мальцу нужно чтоб на него смотрели, хвалили. Он от молчания-то полезет на рожон доказывать, и героем сдохнет в первый час, лишь бы глянули, — старшина помолчал. — А урку чего суёшь на самое остриё? Он тебе в первую же ночь ноги сделает через реку обратно, ему воля дороже искупления, я эту масть повидал в гражданскую. Пустишь вперёд, он тебя первого и продаст.
Я хотел возразить, всё внутри противилось, знал же эти породы, видел войну наперёд.
— А куда тогда? — спросил я.
— Синькова отправь к Гуськову вторым номером к пулемёту. Там работа руками при живом весёлом человеке, который и матюком остановит, и за дело похвалит. При работе остынет, а при молчании перегорит. А урку к Козубу под бок, к обозу, — Дорохов усмехнулся в морщины. — Ты не смотри, что назначение не геройское, вор при возах и патронах добро стеречь умеет как никто другой, своё ни в жисть не отдаст, и опять же рядом мужик степенный, пожилой, урке при таком бежать станет стыдно. Дай им притереться.
Мне оставалось стоять и молчать, старшина был прав. Я прикидывал распределение вычислением, из книжек, которых тут никто не читал, а он знал на практике, жизнью. Сорок лет прожил среди мужиков, и этих сорок восемь зелёных прочёл насквозь за минуту, пока я кичился своим знанием будущего.
— Пиши как знаешь.
Дорохов кивнул без торжества, послюнявил карандаш и стал вписывать фамилии в свою книгу. Он меня не переспорил, просто лучше моего знал, как расставить людей, чтоб они подольше пожили.
К полудню прикатил новый комбат с левого берега, капитан Дугарь, чернявый, тридцати нет, с новеньким орденом Красной Звезды и с той резкостью, что бывает у людей, которым дали власть раньше, чем они успели познать жизнь. За ним тенью следовал политрук, немолодой, грузный, с папкой под мышкой и усталыми глазами человека, который эту папку таскает не первый год.
— Дементьев? Это ты со своими Тракторный держал?
— Держали, товарищ капитан.






