ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Портсигар с фрица снимешь — поделишься, я коллекционирую.

Своих я отвёл в сторону распределять, и вот тут между мной и Дороховым вышло то, о чём я потом долго думал.

У меня в голове вёлся список, я раскладывал этих сорок восемь по той памяти, какой не было ни у кого. Синькова с горящими глазами, такие рвутся вперёд и ложатся первыми, потому что не пригибаются, мне хотелось отправить в третий взвод, к Черных, под холодную снайперскую руку, где горячку вмиг остудят, а урку Тарасюка, живучего, злого, в первый, на острие, где как раз нужны такие, кому терять нечего.

— Синькова в третий, — сказал я. — Тарасюка в первый, Козуба во второй, к обозу, он старый.

— Погоди, командир, — Дорохов не поднял карандаша, сказал тихо, не при строе. — Не так.

— Что не так?

— Синькова в третий нельзя. Черных немногословный, он пацану за неделю слова не скажет, а мальцу нужно чтоб на него смотрели, хвалили. Он от молчания-то полезет на рожон доказывать, и героем сдохнет в первый час, лишь бы глянули, — старшина помолчал. — А урку чего суёшь на самое остриё? Он тебе в первую же ночь ноги сделает через реку обратно, ему воля дороже искупления, я эту масть повидал в гражданскую. Пустишь вперёд, он тебя первого и продаст.

Я хотел возразить, всё внутри противилось, знал же эти породы, видел войну наперёд.

— А куда тогда? — спросил я.

— Синькова отправь к Гуськову вторым номером к пулемёту. Там работа руками при живом весёлом человеке, который и матюком остановит, и за дело похвалит. При работе остынет, а при молчании перегорит. А урку к Козубу под бок, к обозу, — Дорохов усмехнулся в морщины. — Ты не смотри, что назначение не геройское, вор при возах и патронах добро стеречь умеет как никто другой, своё ни в жисть не отдаст, и опять же рядом мужик степенный, пожилой, урке при таком бежать станет стыдно. Дай им притереться.

Мне оставалось стоять и молчать, старшина был прав. Я прикидывал распределение вычислением, из книжек, которых тут никто не читал, а он знал на практике, жизнью. Сорок лет прожил среди мужиков, и этих сорок восемь зелёных прочёл насквозь за минуту, пока я кичился своим знанием будущего.

— Пиши как знаешь.

Дорохов кивнул без торжества, послюнявил карандаш и стал вписывать фамилии в свою книгу. Он меня не переспорил, просто лучше моего знал, как расставить людей, чтоб они подольше пожили.

К полудню прикатил новый комбат с левого берега, капитан Дугарь, чернявый, тридцати нет, с новеньким орденом Красной Звезды и с той резкостью, что бывает у людей, которым дали власть раньше, чем они успели познать жизнь. За ним тенью следовал политрук, немолодой, грузный, с папкой под мышкой и усталыми глазами человека, который эту папку таскает не первый год.

— Дементьев? Это ты со своими Тракторный держал?

— Держали, товарищ капитан.