— Слыхал, — он глянул на строй без выражения. — Ну, принимай, что дают.
И политруку:
— Товарищ Мешков, скажи людям слово, раз положено.
Мешков вышел перед строем, прокашлялся.
— Товарищи бойцы! Родина в опасности. Враг рвётся к Волге, к сердцу нашей матери-реки, но мы не дрогнем! Приказ товарища Сталина номер двести двадцать семь…
Синьков вытянулся, глаза загорелись, Тарасюк закатил свои. Гринберг смотрел на политрука, как на ученика, что бойко отвечает выученный урок, я слушал вполуха. Тошнило меня от одного: половина этих ребят ляжет за рекой раньше, чем в действительности поймут смысл этой речи.
А Мешков вдруг оборвал себя на полуслове, оглядел строй уже не по-официальному, по-живому, и сказал тихо совсем другим голосом.
— Ладно, это я для порядка, теперь чисто по-человечески, — он прошёлся вдоль шеренги. — Того, кто там был, — он кивнул на меня, на Гуськова, — слушайтесь как отца родного, а кто думает, что война — это как в кино и «за Родину» с песней в атаку… — он остановился напротив Синькова. — Забудь песню, сынок, Родину любят молча и живым, мёртвый ты ей не помощник, а горе. Твоя задача — фрица убить и самому дожить. Понял?
Синьков растерянно моргнул, такого в плакатах не писали.
— Понял, — сказал он тихо.
— Вот и славно, а то заладили «умрём». Помирать все горазды, ты повоюй сперва.
Я глянул на политрука по-новому, ждал лозунгов, а получил человека. Умный человек оказался под казённой оболочкой.
Дугарь подошёл ко мне, понизил голос.
— Слушай, Дементьев. Про тебя тут наговорили, будто ты немца наперёд угадываешь, будто чутьё у тебя, — он смотрел испытующе. — Контузия, что ли, причиной? Мне сказали, мол, контуженый, оттого чудной.
Рядом подобрался Гладышев, старший лейтенант госбезопасности, мой странный союзник, что знал про меня больше всех и держал при себе, «застолбил». При слове «контузия» у него чуть напряглась спина, версия про контузию была тонкая, шаткая, поскрипывала, чуть нажми.
— Контужен под Калачом, — сказал я ровно. — Всё ещё шумит в голове, иной раз кажется, знаю, что будет, но обман это, всё дело в опыте. Кто долго воюет, тот и угадывает.
— Опыт, — повторил Дугарь, прищурившись. — Опыт у всех, кто до сентября дожил, а вот лица такого я ни у кого не видал, — он усмехнулся невесело. — Ладно, чутьё на войне не лишнее, хоть контузия, хоть что, лишь бы роту довёл.
Он отошёл. Гладышев подступил сбоку и тихо, одними губами, произнёс:
— Глазастый комбат. Ты бы поменьше на новеньких так смотрел, а то заметно.
— Как смотрю?
— Как хоронишь.
И отошёл.
Катю я нашёл под вечер у санчасти. Она считала бинты, склянки, вернее руки считали сами, без неё, она находилась за шесть дней вперёд в вагоне, что тронется на восток.






