ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Слыхал, — он глянул на строй без выражения. — Ну, принимай, что дают.

И политруку:

— Товарищ Мешков, скажи людям слово, раз положено.

Мешков вышел перед строем, прокашлялся.

— Товарищи бойцы! Родина в опасности. Враг рвётся к Волге, к сердцу нашей матери-реки, но мы не дрогнем! Приказ товарища Сталина номер двести двадцать семь…

Синьков вытянулся, глаза загорелись, Тарасюк закатил свои. Гринберг смотрел на политрука, как на ученика, что бойко отвечает выученный урок, я слушал вполуха. Тошнило меня от одного: половина этих ребят ляжет за рекой раньше, чем в действительности поймут смысл этой речи.

А Мешков вдруг оборвал себя на полуслове, оглядел строй уже не по-официальному, по-живому, и сказал тихо совсем другим голосом.

— Ладно, это я для порядка, теперь чисто по-человечески, — он прошёлся вдоль шеренги. — Того, кто там был, — он кивнул на меня, на Гуськова, — слушайтесь как отца родного, а кто думает, что война — это как в кино и «за Родину» с песней в атаку… — он остановился напротив Синькова. — Забудь песню, сынок, Родину любят молча и живым, мёртвый ты ей не помощник, а горе. Твоя задача — фрица убить и самому дожить. Понял?

Синьков растерянно моргнул, такого в плакатах не писали.

— Понял, — сказал он тихо.

— Вот и славно, а то заладили «умрём». Помирать все горазды, ты повоюй сперва.

Я глянул на политрука по-новому, ждал лозунгов, а получил человека. Умный человек оказался под казённой оболочкой.

Дугарь подошёл ко мне, понизил голос.

— Слушай, Дементьев. Про тебя тут наговорили, будто ты немца наперёд угадываешь, будто чутьё у тебя, — он смотрел испытующе. — Контузия, что ли, причиной? Мне сказали, мол, контуженый, оттого чудной.

Рядом подобрался Гладышев, старший лейтенант госбезопасности, мой странный союзник, что знал про меня больше всех и держал при себе, «застолбил». При слове «контузия» у него чуть напряглась спина, версия про контузию была тонкая, шаткая, поскрипывала, чуть нажми.

— Контужен под Калачом, — сказал я ровно. — Всё ещё шумит в голове, иной раз кажется, знаю, что будет, но обман это, всё дело в опыте. Кто долго воюет, тот и угадывает.

— Опыт, — повторил Дугарь, прищурившись. — Опыт у всех, кто до сентября дожил, а вот лица такого я ни у кого не видал, — он усмехнулся невесело. — Ладно, чутьё на войне не лишнее, хоть контузия, хоть что, лишь бы роту довёл.

Он отошёл. Гладышев подступил сбоку и тихо, одними губами, произнёс:

— Глазастый комбат. Ты бы поменьше на новеньких так смотрел, а то заметно.

— Как смотрю?

— Как хоронишь.

И отошёл.

Катю я нашёл под вечер у санчасти. Она считала бинты, склянки, вернее руки считали сами, без неё, она находилась за шесть дней вперёд в вагоне, что тронется на восток.