Степан отворил, принял пальто и трость, распорядился насчет поклажи. Скользнул взглядом по перевязанной руке — и не сказал ничего.
— Извольте, Арсений свет-Иваныч. Анна Францевна в малой гостиной изволят пять чай.
Опекунша сидела в кресле с высокой резной спинкой, прямая, в темном домашнем платье. Подняла голову, оглядела нас обоих — быстро, одним движением.
— Живые, — сказала она. — Садитесь, мсье Дюбуа, и вы, Арсений.
Дюбуа садиться не стал. Он выпрямился посреди гостиной, как перед строем.
— Сдаю вам его с рук на руки, мадам. Жив и относительно здоров.
— Относительно?
— Относительно, — твердо повторил француз.
Дальше пошел доклад.
И он был превосходен. В нем имелись гостиница, панихида, погост, уроки французского, соблюдение режима дня и умеренность в пище.
Анна Францевна слушала, не перебивая. Один раз чуть повела бровью, но промолчала.
— Благодарю вас, мсье Дюбуа, — сказала она, когда он выдохся. — Вы исполнили все, о чем я просила.
— Служу мадам. — Он помялся. — И осмелюсь просить. Мне бы отдыха. Дня три.
— Три дня ваши. С понедельника уроки.
— Мадам.
Он раскланялся и вышел, я поднялся следом.
— Одну секунду Анна Францевна, мне стоит попрощаться с учителем, — обратился к ней, и она кивнула.
В передней Степан подал ему пальто и удалился.
— Мсье. Я так и не рассчитался с вами. — И, вынув двести рублей, подал ему.
Дюбуа посмотрел на деньги. Потом на меня. Взял, пересчитал глазами и спрятал во внутренний карман.
— Уговор есть уговор, — сказал он.
И, помолчав, добавил тише:
— Мсье. То, что нынче говорил мадам, я говорил не за это.
— Знаю, — кивнул я ему.
— Отдыхайте, мсье Арсений. — Он помедлил у двери. — И ногу берегите. Она вам еще пригодится, вы ведь непременно куда-нибудь на ней побежите.
Дверь за ним затворилась.
Я вернулся в гостиную.
Степан вошел с подносом, оставил и растворился. Графин со смородиновой настойкой и рюмка — ей. Чайник, лимон на блюдце, сахар колотый — мне.
Анна Францевна налила себе и пригубила.
— Ну. Рассказывай, как Москва.
— Большая. Грязнее, чем у нас, и теплее. Народу тьма, и все куда-то бегут.
— Гостиница как тебе? — улыбнулась она.
— «Славянский базар» великолепен. В ресторане стеклянная крыша и фонтан посередине. Купечество завтракает в шубах и громко говорит.
— Знаю. — Она чуть усмехнулась. — Мы там с покойным мужем бывали, только фонтана еще не было. Кормили сносно?
— Так, что Дюбуа молчал за столом. У него это высшая похвала, — хмыкнул я.
Уголок ее рта дрогнул.
— Модеста Аполлоновича видел?
— Видел. Продержал час, поил чаем и вынул из меня вдвое больше, чем я собирался сказать. Кланяться велел и передать, что он на вас не в обиде.
Анна Францевна опустила глаза на рюмку и ничего не ответила.
— Что спрашивал?
— Про меня, про приют.






