— Ты не благодари, ты бери. — Кузьма пристукнул ладонью по столу. — Мы народ простой. Понадобится чего — пиши прямо, без политесов. Хоть по делу, хоть просто так.
Я вынул карандаш и написал ему свой адрес — приют князя Шаховского, для Тропарева. Кузьма прочел, шевеля губами, и спрятал бумажку так бережно, будто она была на тысячу.
— Приют, — крякнул он. — Ты гляди.
— Так я и говорю: воспитанник.
— Воспитанник, — согласился Кузьма и захохотал.
Наливали еще. Дюбуа выпил рюмку, потом вторую, и Ерема, вспомнив баню, полез к нему, но француз обмер, и Кузьма великодушно перевел разговор.
Прощались долго. Кузьма облапил меня, вспомнил про руку, отдернулся и облапил заново, осторожнее. Пантелей потряс мою ладонь двумя своими. Ерема молча кивнул.
— Ну, паря. Не пропадай.
— Не пропаду.
Забрав вещи из номера, мы вышли из гостиницы и, конечно, предпочли снова Прохора.
Вокзал встретил гулом, паром и угольной гарью. Пахло железом, мокрым сукном и пирогами от лоточника у входа.
Прохор, высадив нас, и сам слез, помог с вещами, он стоял, мял шапку и глядел в сторону.
— Барин, ты… ну… ежели опять в Москву. Ты знай, я тут.
— Знаю, — кивнул я.
— Ну и все. — Он нахлобучил шапку. — Ну и с богом.
И полез на облучок, не оборачиваясь, а мы двинулись на вокзал. Носильщик тут же принял вещи у Дюбуа, а саквояж я придержал и не отдал.
Дождавшись на перроне поезда, мы погрузились в вагон.
В купе было тепло. Дюбуа тут же устроился и достал книгу на французском.
— Мы потеряли неделю, мсье. Извольте хоть сейчас позаниматься.
На что я тяжко вздохнул, и следующие полчаса просидел с задранной на диван ногой, повторял за ним и глядя, как за окном ползет Москва.
Дюбуа поправлял, придирался и был совершенно счастлив.
«Ишь. Ожил мсье».
Двадцать часов дороги вымотали меня хуже Хитровки.
Петербург встретил ранними сумерками и мокрым снегом.
Николаевский вокзал гудел, хотя день клонился к концу. Пар стелился под сводами, лязгали сцепки, кричали носильщики, и все это било по голове.
Со ступенек я сходил долго, нога затекла. Дюбуа молча подставил плечо и придержал, пока я не встал на перрон обеими.
— Благодарю, мсье.
— Не за что, — буркнул он и отвернулся.
На площади уже горели фонари и толклись извозчики. Я выбрал вторые сани от края — лошадь посвежее.
— На Литейный.
Пока ехали через вечерний город, повалил снег, он лип к лицу, в окнах желтели лампы, разносчик у угла сворачивал лоток, и от его товара еще тянуло теплым хлебом.
Дюбуа сидел рядом и глядел прямо перед собой.
— Странное дело, мсье, — сказал он вдруг. — Я когда-то проклинал этот город, а теперь еду и радуюсь, что вернулся.
«Ну вот. Дожили».
Пролетка притормозила у высокой чугунной ограды. Все то же: кованые ворота, крыльцо, колонны. Ничего не переменилось, а показалось, что не был тут полгода.






