Я совсем забыл, что держу её. Острые грани впились в ладонь.
— Разожми руку!
Я попытался. Не получилось. Пальцы словно заклинило. Полковник кадровик подошёл, взял меня за запястье и второй рукой начал разгибать пальцы.
— Да отпусти ты её!
Звезда выпала. Ударилась о ковёр почти беззвучно. На золоте осталась кровь. Кадровик обеспокоенно разглядывал мою ладонь.
— Врача вызвать?
— Не надо, — сказал я.
— У вас довольно глубокий порез.
— Заживёт.
Я смотрел на Звезду. Язов подошел и поднял её с ковра. Несколько секунд держал в ладони, потом положил на зелёное сукно перед Михайловым.
— Тебе отдохнуть надо, — сказал он.
Я чуть не рассмеялся. Отдохнуть. Хорошее слово.
— В Лефортово отдохну.
Министр поморщился.
— Не ёрничай.
— Виноват.
Михайлов отодвинул папку.
— Слушайте меня внимательно. Эти три месяца нужны не для того, чтобы вас наказать.
— А выглядеть будет именно так.
— Будет. И приговор будет и закрытое заседание военного трибунала.
Я покачал головой. Они действительно собирались сделать всё по-настоящему.
— И сколько мне дадут?
Кадровик ответил:
— Это решит суд.
Я посмотрел на него.
— Вы сейчас серьёзно?
Он отвёл взгляд. Михайлов вздохнул.
— Срок будет значительным. Иначе приговор не будет выглядеть убедительно.
— Расстрел?
— Нет.
Ответ прозвучал сразу.
— Даже требовать не будут?
— Нет.
Я неожиданно почувствовал облегчение и тут же разозлился на себя за это. До чего дошёл. Радуюсь, что собственное государство не станет понарошку требовать меня расстрелять.
— После вступления приговора в силу последует помилование, — продолжил Михайлов. — Не сразу. Должно пройти время. Затем освобождение.
— И всё?
— В смысле?
— Вышел за ворота и пошёл домой?
— Именно.
— Без конвоя?
Язов хмыкнул.
— Если очень соскучишься, можем организовать.
Я впервые за весь разговор почти нормально улыбнулся.
— Спасибо, товарищ министр обороны. Как-нибудь сам.
Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.
— А судимость?
— Будет снята.
— Когда?
Михайлов помолчал. Вот это молчание мне не понравилось.
— Когда позволит обстановка. Я вам всё уже объяснил Серёгин. Как только гриф секретности будет снят, так сразу последует реабилитация и вы сможете носить свою Звезду совершенно официально.
Я уставился на него.
— То есть нескоро, а я выйду из тюрьмы осуждённым за измену Родине?
— Формально — да.
Я отвернулся. Вот теперь награда перестала иметь вообще какое-либо значение. Да чёрт с ней, со Звездой. Я уже давно перестал считать железки на груди мерилом собственной жизни. Но это было другое. Мне предстояло вернуться домой человеком, которого все считали предателем. Ходить по собственному городу. Встречать знакомых. Смотреть им в глаза. Слышать разговоры за спиной. И молчать.






