Ведь отправки на принудительное лечение в психиатрические клиники, аресты по уголовным делам и редкие расстрелы шли по неясным правилам, сильно отличавшимся от прежних. Партийная номенклатура ждала этого внезапного съезда с ужасом и нетерпением, предвкушая какие-то кардинальные перемены.
Вот и сейчас, сидя на своем месте в третьем ряду, Тухачевский наблюдал озабоченные лица, лишь слегка прикрытые формальной благожелательностью и наносной радостью.
Началось.
Не спеша вышел Сталин. Подождал, когда завершатся приветственные аплодисменты, и произнес:
– Товарищи. По регламенту я должен произнести отчетный доклад, тезисы которого с цифрами наших достижений вы получили перед началом заседания. Но, к сожалению, я вынужден внести предложение об изменении регламента, – переждав кратковременный всплеск шума в зале, Сталин закончил: – Прошу поставить на голосование вопрос о предоставлении слова товарищу Мехлису.
И его предоставили.
Мехлис шел медленно и спокойно, так, будто хищник подбирается к своей добыче, которая уже оцепенела от ужаса и не может ни сопротивляться, ни бежать. Что несколько напрягло присутствующих. Слишком уж постным было выражение его лица.
Лев Захарович Мехлис – «честнейший человек Сталинской эпохи». Этот эпитет возникнет много позже. Но уже в те годы товарищ Мехлис вызывал ужас и ненависть в сердцах и душах многих партийных функционеров, потому как относился к той породе людей, которые встречаются редко… очень редко. Смелость. Прямота. Зубодробительная честность. Преданность делу и отсутствие какой-либо жалости к врагам… Он смог ярче всего раскрыться в должности Народного комиссара Государственного контроля, которую, по воспоминаниям из прошлой жизни Михаила Николаевича, ввели только осенью 1940 года из-за попытки навести хоть какой-то порядок в том ужасающем бардаке на производстве, что продолжал нарастать. Но это было в той истории, которую помнил только Тухачевский. А здесь и сейчас этот наркомат существовал по предложению Тухачевского уже с 3 марта 1937 года, и Мехлис за эти месяцы стал олицетворять собой и Госстрах, и Госужас в одном лице.
Он взошел на трибуну и, поздоровавшись со съездом, начал свой доклад спокойным, выдержанным голосом. Но с каждым словом, которое произносил Лев Захарович, тишина в зале становилась все более и более вязкой, а лица мрачнели. Каждая фраза, бросаемая им в зал, опускалась тяжелым камнем. Ведь в своем отчете товарищ Мехлис использовал не только материалы своего наркомата, но и доклад Берии с компроматами. И говорил он не о каких-то там иллюзорных директорах заводов, председателях колхозов или командирах далеких частей. Нет. Если бы он ограничился только ими, чувство ужаса не стало бы таким сильным.






