ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Заговорщиков нейтрализовали, но не факт, что репрессий не будет. Дальше международная обстановка хуже, война в Абиссинии, Киевские маневры, Испания. И целая куча незаметной возни. Леонид: Испания Виктор Коллингвуд Заговорщиков нейтрализовали, но не факт, что репрессий не будет. Дальше международная обстановка хуже, война в Абиссинии, Киевские маневры, Испания. И целая куча незаметной возни. ==================== Глава 1 Глава 1 На аэродроме повисла мертвая тишина. Прошло всего несколько мгновений с того момента, как звук мотора окончательно смолк вдали, но за это время у меня в голове пронеслась целая буря мыслей. Секунды тянулись, как резиновые, и в этом вакууме безмолвия я кожей чувствовал приближение ледяного дыхания катастрофы. Если Чкалов разбился — это конец всему. Сталин не просто ценил его как выдающегося летчика, Валерий был его личным другом, символом мощи советской авиации. Я прекрасно помнил, что в «моей» истории случилось с КБ Поликарпова после гибели Чкалова на И-180. Гнев Хозяина будет страшен и скор. На амбициозной программе И-17 тут же поставят жирный крест, а блестящая конструкторская карьера Александра Яковлева закончится, не успев толком начаться. Да и мои собственные перспективы после такого провала рисковали превратиться в неприятности труднопредсказуемого, но явно фатального размера. Я покосился на Яковлева. На него было больно смотреть — за эти несколько минут ожидания он словно постарел лет на двадцать. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И бить мне нужно было не по уставам, а по самому глубокому страху Вождя — перед неконтролируемой военной фрондой. Эти маршалы и командармы превратили армию в свою личную, закрытую вотчину и теперь яростно защищают ее от любого партийного вмешательства.

И я поднял руку, прося у Ворошилова слова. Тот нехотя кивнул, предоставляя мне слово.

Под шум зала я встал за трибуну, положил руки на полированное дерево и посмотрел прямо на сидящего сбоку Сталина. Вся эта увешанная орденами генеральская элита — не более чем массовка. Моим единственным зрителем, моим единственным судьей сегодня был только один человек. Человек, который еще со времен обороны Царицына люто ненавидел военную фронду, высокомерие спецов и любые попытки армейской верхушки выйти из-под контроля Партии. Именно на этой струне мне и предстояло сыграть.

— Что же, товарищи. В мой адрес тут прозвучало много обвинений. Давайте разберем их по существу!

Шум постепенно стал стихать. Набрав в грудь воздуха, я бросал слова прямо в притихший зал, как бросают гранату в амбразуру:

— Вы говорите, что я противопоставляю кого-то кому-то. Что я вношу раскол в ряды командования! — мой голос разнесся под высокими сводами, звеня от сдерживаемой ярости. — Так может говорить только интриган и подлец — тот, кто думает, что всё вокруг делается исключительно ради кулуарных интриг, а не для реального дела!

По залу пронесся общий судорожный вдох. Кто-то из комдивов в задних рядах поперхнулся. В присутствии Сталина и Ворошилова так разговаривать с высшими чинами РККА, с начальником Генерального штаба не осмеливался никто. Я заметил, как побагровел Тухачевский и как дернулась щека у Гамарника.

Но не давая им опомниться и, повысив голос, продолжил наступление: — Я не имею целью кого-то там кому-то противопоставить. Моя единственная цель — это совершенствование и выживание наших вооруженных сил. И если при этом надо кому-то наступить на хвост, сломать чей-то комфортный график или ударить по самолюбию — я сделаю это, не колеблясь ни секунды! Если кого-то я в своей деятельности напрасно обидел — прошу прощения. Но я имею целью вскрыть армейские гнойники, а это всегда больно. Я противопоставляю себя не командирам! Я противопоставляю себя интриганам, ретроградам и формалистам!

Краем глаза я посмотрел в сторону Сталина. Он, кажется, был впечатлен. Забыв трубку, он немигающим взглядом уставился на меня, внимательно слушая каждое слово.

Хорошо. Переведя дух, я продолжал.

— Выступавшие тут товарищи Тухачевский и Егоров заявляли, что партийным органам нельзя вмешиваться в военное строительство. Что это, мол, не наше дело. Не дождетесь! Нам до всего есть дело!

По залу пронесся недовольный гул. Сталин наклонился и буквально ел меня глазами.