Далее — тот факт, что наши танковые бригады до сих пор лишены собственной мобильной артиллерии сопровождения, а штатная артиллерия на марше катастрофически отстает от стрелковых частей — это тоже бесспорный факт, зафиксированный посредниками. Товарищ Брежнев не ломал учения, он заставил штабы столкнуться с реальными, а не бумажными проблемами управления, связи и взаимодействия родов войск. И вместо того, чтобы устраивать здесь судилище над проверяющим из ЦК, нам нужно детально изучить эти материалы. И учиться на собственных ошибках сейчас, пока нас не заставил это сделать реальный враг.
— Правильно говорит Иероним Петрович! — не дожидаясь очереди и даже не выходя к трибуне, прогудел из зала Жуков. Его тяжелый, раскатистый бас перекрыл зарождающийся ропот. — На бумаге у Генштаба всё, конечно, красиво! А в белорусской глине ваши распрекрасные маршевые колонны сгорели за полчаса от одного удара из леса! И если бы не жесткие решения Брежнева, загнавшего пехоту на обратные скаты, мы бы и реку не удержали!
В зале вспыхнула яростная, неуправляемая перепалка. Генералитет во главе с Якиром и Гамарником надрывался о нарушении уставов, принципах единоначалия и субординации. Практики в лице Жукова и Уборевича с такой же яростью били их фактами: проваленной логистикой, слепыми танками и тотальной неготовностью войск к войне нового типа.
Я сидел на своем месте, словно в центре ревущего урагана, и внимательно наблюдал за этой бурей. Передо мной разворачивалась не просто ссора. Высший комсостав — Тухачевский, Якир, Гамарник, Егоров — отчаянно, зубами и когтями защищали свою монополию на власть в армии. Они категорически не желали пускать в свою закрытую касту реальный, зубастый партийный контроль.
Что же, спорить с ними их же оружием было бессмысленно — они задавят меня авторитетом, регалиями и ссылками на приказы Реввоенсовета. Но вот посыл о том, что партийцам нечего делать в армейских структурах, должен здорово задеть одного человека. Именно того, чье мнение имеет значение в этом зале.
Я медленно перевел взгляд на президиум. Сталин сидел абсолютно неподвижно, забыв про трубку. Его глаза, сузившиеся в две опасные щелки, цепко сканировали зал. Вождь видел то же самое, что и я. Он видел, как военные, забыв о партийной субординации, сплотились в единую, агрессивную, замкнутую на саму себя силу.
В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Все эти маршалы, командармы и начальники управлений, брызгающие слюной с трибуны — просто массовка. Декорации. Единственный человек в этом грандиозном зале, для которого я сейчас должен произнести свою защитную речь, сидел с трубкой у края стола.






