Потом она скользнула ниже и пересекла его телом легко, почти естественно, словно мышцы помнили этот маршрут лучше, чем память. Ладони легли ему на грудь с живым нажимом, как трогают то, что хотят ощутить полностью, а не по архивной выписке. Бёдра устроились по бокам.
Умные люди слишком любят давать красивое имя тому, что на деле состоит из усталости, власти и потребности хоть ненадолго перестать расползаться по швам. В ней жила другая растворённость, опасная, взрослая, почти спокойно-деловая. В нём. В себе. В том, что между ними давно уже перестало быть романом или интригой и оформилось в отдельную форму несчастья: очень удобную в быту, очень выгодную телу и совершенно неприличную по внутреннему устройству.
Айман по привычке потянулся рукой к её затылку. Подушечки пальцев уверенно нашли край косынки и двинулись дальше, где прежде жила тяжесть кудрей, его любимая слабость, довольно унизительная нежность, которую он столько времени маскировал под право доступа. И замерли. Ладонь скользнула выше, медленнее, в проверке, почти в неверии. На затылке не оказалось ничего, кроме коротких прядей, срезанных неровно, жёстко. Ни тяжести. Ни того ощущения, из-за которого он когда-то терял голову с молчаливой глупостью, которая особенно плохо смотрится на человеке его склада. Он выдохнул ей в губы резко, почти зло, и это было ближе к удару, чем любой жест рукой.
Айрис оторвалась на мгновение и хмыкнула. Она ждала именно этого мгновения и всё равно не получила из него ничего, кроме мстительной честности. Не улыбалась. В голосе не было игры. Только горький сарказм, тонкий, как лезвие, и старый, как привычка перевязывать свои раны чем-нибудь приличным, чтобы не портить чужой интерьер. Кудри она срезала не в панике и не в бессилии. Со злостью. Для него. На память. Чтобы не забывалось руками, если уж голова так любит выборочную слепоту и удобную цензуру.
Айман не ответил, но внутри ударило сразу и глубоко. Он вспомнил, как Мотыль, разваленный на холодном полу, с губами, слипшимися от крови, с лицом, уже мало похожим на лицо, всё ещё пытался говорить: даже почти дохлая мразь не может уйти молча, если чувствует шанс укусить напоследок. С каким извращённым удовольствием он тогда произнёс: «Я сам обрезал её волосы. Ножом. До корня». Айман помнил, как в ту секунду дрогнула рука. От того ледяного, звенящего гнева, после которого людей обычно перестают считать живыми даже формально. И всё равно он дослушал. Всё. Каждую дрянную подробность.
Айрис снова скользнула губами по его шее, легко, почти одним дыханием, и тут же её ладони потянули ткань. Рубашка медленно, с тихим шелестом, сползала с его плеч. Она не торопилась, действительно чувствовала каждый дюйм открывающейся кожи, словно снимала с него последние остатки дисциплины.






