Ладони прошлись по ключицам, по груди, задержались на солнечном сплетении. Проверяли на подлинность. Ей нужно было выучить его заново руками, убедиться, что под кожей есть живая плоть, а не одна только воля, интрига и дисциплинированный холод. Айман втянул воздух сквозь зубы и всё-таки спросил, хрипло и тяжело, будто фразу пришлось вытаскивать из-под собственного тела:
— Точно сейчас?
Айрис поцеловала его в основание шеи, мягко, но с нажимом, потом в грудь, туда, где сердце уже не слишком уверенно держало строй. Губы были тёплыми и влажными, дыхание коротким, рваным. Телом ей сейчас удавалось говорить лучше, чем ртом, и честнее, что особенно неприятно для тех, кто привык считать слова главной валютой власти.
— Единственное, о чём я думала, — прошептала она с придыханием, почти исповедально. — Когда ты придёшь.
Не «если». «Когда». Айман замер.
Она смотрела снизу вверх, удерживая его бёдра своими, и с каждой секундой он всё меньше сомневался в её намерениях, всё больше в себе. В ней было желание. В ней было упрямство. В ней жила игра. В ней же сидела необходимость. Слишком многое сразу. Он вообще любил сложные конструкции, пока не оказывался внутри них живьём и без защитного расстояния, на котором ещё можно делать умное лицо и выдавать собственную уязвимость за политический анализ.
— И ты пришёл, — продолжала она, целуя теперь угол его губ, медленно, со вкусом, от которого голос начинает дрожать опасно и красиво. — Даже в этом ты преуспел. Даже так, даже издалека — ты меня нашёл.
Голос у неё дрожал от желания, но там же жила и насмешка, тонкая, едва заметная, как шов на дорогой ткани. Она отдавала ему победу и не лгала. Просто победа, как обычно, была устроена так, что выигрывали все по-разному и никто бесплатно.
Айман притянул её ближе и поцеловал сам, сперва мягко, почти осторожно, будто ещё пытался удержать жалкую иллюзию контроля, а потом быстро сдался вкусу её рта, теплу, давней жадности, и поцелуй стал голодным. Ладони скользнули по её спине, собирая ткань платья небрежно, рвущимися движениями, словно он хотел сгрести вместе с материей все границы, все приличия, весь этот вежливый траур между ними. Раздвинул ворот, накрыл губами плечо, вдохнул кожу, прижался к ней, задевая платок. По привычке. Почти машинально. Будто собирался утонуть в кудрях. И каждый раз замирал, потому что под пальцами были только короткие пряди и шёлк. И всё равно зарывался лицом туда, где раньше были волосы, потому что запах, тепло, изгиб плеча, дрожь под кожей оставались её. И этого пока хватало, чтобы окончательно не обезуметь, хотя движение в ту сторону уже шло с хорошим размахом и без лишних остановок.
Он не сразу понял, когда оказался под ней, и не попытался вернуть себе верх.






