Для него это было почти неприлично, но день уже и без того накопил достаточный объём неприличий, чтобы можно было больше не изображать старую архитектуру власти. Айрис чуть вздрогнула. От того, как легко всё это могло не случиться. Как легко он мог опоздать окончательно. Как легко её кожа уже никогда не захотела бы прикосновений.
Но она не отпрянула. Напротив, медленно опустилась к нему, принимая эту близость со всей её тяжестью, жаром и взрослой, упрямой правдой. Без той благодарной дрожи, которую так любят зрители и так презирает нервная система, когда ей дают право говорить от первого лица.
— Айрис... — выдохнул он в её губы.
Она двигалась, как танцевала когда-то. Не для него, а с ним. Разница кажется несущественной только дуракам, для тех, кто умеет чувствовать, она огромна и иногда стоит целой судьбы. Дыхание у неё то сбивалось, то срывалось чуть громче, и в эти секунды он понимал: нет, не одна игра. Это она. Живая. В каждом движении, даже если за этой жизнью уже тянулся тёмный шлейф подвала, крови и грязных рук. Она выгнулась чуть сильнее, и он подался ей навстречу, уже не отделяя собственное желание от её ритма. Дальше всё стало складываться из общего дыхания, из телесной речи, которая куда честнее любых клятв, потому что не умеет притворяться моральной категорией.
— Сильный… — выдохнула она ему в ухо. — Мой. Ты меня спас. Даже не был рядом и спас. Ты знал. Нашёл. Решил. Ты уже победил всех, слышишь? Ты уже всё сделал. Всё.
Он сжал её за бёдра крепче. Не знал, зачем она это говорит, но слушал. Люди вообще ужасно падки на слова, которые хорошо ложатся в их внутренний миф. Она прижималась ближе, вела его за собой, и в каждом её слове было что-то одновременно успокаивающее и опасное, как у дорогого яда, упакованного в заботу.
— Даже если ты далеко — ты ближе всех. Только ты.
Он дышал чаще, отвечал уже не словами, а телом. Айрис чувствовала, как в нём ослабевает внутренний караул, как сдаёт позиции сухая и беспощадная часть, которая потом задаёт самые неудобные вопросы и редко остаётся без ответов. И именно поэтому продолжала держать его в голосе, в ритме, в способе прижиматься: Не возвращайся туда. Не ищи, кого не поймал. Не считай, чего не заметил. Оставь это внизу, в крови, вони и подвале.
«Хорошо, что Мотыль всё взял на себя. Хоть на что-то сгодился, мерзкий мудила. Интересно, что именно он успел рассказать. Интересно, чего не успел. Интересно, сколько ещё придётся вынимать из тебя не словами, а телом», — эти мысли шли в ней параллельно с желанием, холодные и точные, и оттого делалось только муторнее. Телу глубоко плевать на нравственные противоречия, пока оно занято выживанием, жадностью и чужой шеей под удобным углом.






