ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Для него это было почти неприлично, но день уже и без того накопил достаточный объём неприличий, чтобы можно было больше не изображать старую архитектуру власти. Айрис чуть вздрогнула. От того, как легко всё это могло не случиться. Как легко он мог опоздать окончательно. Как легко её кожа уже никогда не захотела бы прикосновений.

Но она не отпрянула. Напротив, медленно опустилась к нему, принимая эту близость со всей её тяжестью, жаром и взрослой, упрямой правдой. Без той благодарной дрожи, которую так любят зрители и так презирает нервная система, когда ей дают право говорить от первого лица.

— Айрис... — выдохнул он в её губы.

Она двигалась, как танцевала когда-то. Не для него, а с ним. Разница кажется несущественной только дуракам, для тех, кто умеет чувствовать, она огромна и иногда стоит целой судьбы. Дыхание у неё то сбивалось, то срывалось чуть громче, и в эти секунды он понимал: нет, не одна игра. Это она. Живая. В каждом движении, даже если за этой жизнью уже тянулся тёмный шлейф подвала, крови и грязных рук. Она выгнулась чуть сильнее, и он подался ей навстречу, уже не отделяя собственное желание от её ритма. Дальше всё стало складываться из общего дыхания, из телесной речи, которая куда честнее любых клятв, потому что не умеет притворяться моральной категорией.

— Сильный… — выдохнула она ему в ухо. — Мой. Ты меня спас. Даже не был рядом и спас. Ты знал. Нашёл. Решил. Ты уже победил всех, слышишь? Ты уже всё сделал. Всё.

Он сжал её за бёдра крепче. Не знал, зачем она это говорит, но слушал. Люди вообще ужасно падки на слова, которые хорошо ложатся в их внутренний миф. Она прижималась ближе, вела его за собой, и в каждом её слове было что-то одновременно успокаивающее и опасное, как у дорогого яда, упакованного в заботу.

— Даже если ты далеко — ты ближе всех. Только ты.

Он дышал чаще, отвечал уже не словами, а телом. Айрис чувствовала, как в нём ослабевает внутренний караул, как сдаёт позиции сухая и беспощадная часть, которая потом задаёт самые неудобные вопросы и редко остаётся без ответов. И именно поэтому продолжала держать его в голосе, в ритме, в способе прижиматься: Не возвращайся туда. Не ищи, кого не поймал. Не считай, чего не заметил. Оставь это внизу, в крови, вони и подвале.

«Хорошо, что Мотыль всё взял на себя. Хоть на что-то сгодился, мерзкий мудила. Интересно, что именно он успел рассказать. Интересно, чего не успел. Интересно, сколько ещё придётся вынимать из тебя не словами, а телом», — эти мысли шли в ней параллельно с желанием, холодные и точные, и оттого делалось только муторнее. Телу глубоко плевать на нравственные противоречия, пока оно занято выживанием, жадностью и чужой шеей под удобным углом.