Май распускался с наглым обаянием, будто считал, что весь этот пожарный ад устроили ради его цветения. Небо выбралось из туч, солнце разлилось по камням, черепице и стенам дома, точно подыгрывая Айману. Весна, как всегда, вовремя. Почти до неприличия.
На пятый день Таргон с безмятежным лицом сообщил, что можно возвращаться в спальни: погреб больше не нужен, стража увеличена, охрана у ворот удвоена, а сам он, разумеется, будет ночевать на первом этаже — вдруг снова война. Мимоходом, почти шёпотом, которым произносят вещи, лишённые обратного хода, он добавил:
— Нашли тётку.
— Где? — Айрис не сразу поняла.
— Там, где и должны были. Бунтовщики. Известная леди, одна, без охраны, в самую шумную ночь. Они её, конечно… — и он не договорил. Не нужно было. Некоторые фразы милосерднее оставить без окончания: всё равно воображение дорисует хуже.
Айрис только кивнула. Медленно. Внутри стянуло на секунду. Жёстко, как узел на нитке. Слишком много ожиданий в одну ночь, слишком мало — от этого человека. Всё закономерно. И всё равно немного дрожало. Потому что смерть даже тех, кого не любишь, оставляет в воздухе неприятный след: вроде пустота, а пахнет обязательством.
На седьмой день Айрис почти лезла на потолок. Не от тревоги. От ярости. От бессилия. Ну хоть одну строчку написать мог? Хоть одно-единственное слово: «Цел». Она понимала: он в центре бури, власть сейчас — не трон, а осиное гнездо, каждая весть может быть перехвачена, каждое слово — истолковано, а любой посланник превращён в улику. Понимала, что он способен не спать трое суток, а потом одним движением развернуть политику государства в обратную сторону.
Но всё равно.
Хоть. Одно. Слово.
Она даже приготовила бы ответ. Хоть рисунок среднего пальца — из чистого упрямства. Лишь бы знать. Чтобы перестать ждать, как проклятая. Чтобы внутренний сторож у двери перестал вздрагивать от каждого шага.
***
В ночь с восьмого на девятый день Айрис спала уже по изнеможению. Тело, свернувшееся на краю постели, и комок внутри, больше не реагирующий на свет, на звуки, или их отсутствие. Сон был пустой, тяжёлый, без снов. Милосердный, если не придираться.
Она не сразу поняла, что что-то изменилось. Тело ещё спало, но внутри уже просыпалось напряжение. И в нём — знакомое.
Рука, усталая, тёплая, пахнущая чернилами, костром и потом, медленно заползла на талию, скользнула чуть ниже пупка и остановилась, будто просто вспомнила: вот он, дом, его можно обнять. Потом выше — по линии живота, к рёбрам, под ткань ночной рубашки. Ладонь задержалась у сердца, словно пыталась пальцами проверить ритм и свериться, не вычеркнули ли его из мира за эти девять дней.
Поцелуй в плечо — тёплый, тягучий, почти невесомый, сквозь ткань, но точно туда, где можно коснуться чего-то глубже. Без требования ответа.






