ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сам по себе уже «я здесь». И главное — тяжесть на матрасе за её спиной. Правильная. Верно дозированная. Ровно та, от которой захотелось провалиться в спокойствие. В уверенность. В ощущение, что всё ещё не кончено, пока можно прижаться к чьей-то груди и услышать, что сердце, эта упрямая мясная канцелярия, продолжает ставить печати.

Айман.

Кулак сжался в один импульс — от гнева. Айрис выдохнула резко, коротко, как перед прыжком в воду, собрала себя в единый сгусток движения и в следующую секунду развернулась. Удар пришёлся точно в плечо — злой, без скидок. В него ушли бессонные ночи, капли на стенах погреба, плач Мариэн, отсутствие новостей, злость на саму себя и на него. Его не просто качнуло: будто поймали на краже в собственном доме.

— Сука! — выдохнула она, сквозь зубы, срываясь. — У тебя руки бы отсохли, если бы ты хоть строчку написал?! Хоть слово?!

Голос - почти шипящий огонь, прожигающий воздух. Айман поморщился, потёр плечо, чуть выгнувшись, и слабо оскалился. Не улыбка. Нечто на её месте. Тень от смеха, выжженная бессонницей. Он был бледен, под глазами легли резкие тени, рубашка расстёгнута, пальцы чуть дрожали. Но он был.

— Я тоже скучал, — пробормотал он, даже не пытаясь выглядеть серьёзно. Голос с хрипотцой. И склонился к уху, почти выдохом. Пошловато, как всегда, но на изломе: — Больно, знаешь ли. Даже канцлеры не заслуживают такого приёма.

Айрис не слушала. Не слышала. Не хотела. Она вцепилась в него, не обниматься, а биться. Грудью в грудь, лбом в плечо, зубами в едва расстёгнутую рубашку. Шипела, как целый клубок змей, с нежностью, где если не держаться — человек снова исчезнет. Слова шли рваными, неотфильтрованными, явно без участия светского воспитания. Что-то между «мудак», «как ты смеешь» и «почему, почему я с тобой, чёрт бы тебя побрал». Про то, что он тварь бездушная. Что он лучший. Что она его убьёт. Что любит. И что, если он ещё хоть раз исчезнет, она сожжёт его к чёртовой матери, а потом сама плюнет в его пепел.

Айман слушал. Молчал. И не отпускал. Айрис вздрогнула и вдруг укусила: яростно, до хруста зубов, до острого вздрагивания, в шею, выше ключицы. Кровь выступила сразу — тонкая капля. Она провела по ней языком. Медленно. Почти с вызовом.

— Ненавижу тебя… — выдохнула Айрис прямо ему в горло и не закончила, потому что укусила снова. На этот раз он вздрогнул всем телом. — Ты слышишь? Ненавижу… — снова укус. Выше. Под подбородком. — Ты — моё всё.

И вцепилась, целуя первой — жёстко, резко, без подготовки, будто поцелуем можно было отомстить за всё, что сожгло её изнутри за эти девять дней. Будто губы могли перекусить расстояние, разорвать страх на клочья, размолоть молчание, в котором он её оставил. Это был не поцелуй — вторжение. Дикий. Бессовестный. Слишком острый, чтобы быть лаской.