ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сухой профессиональный износ актрисы, которой осточертела роль во втором акте, но контракт велит доигрывать до финала.

В комнате было прохладно. Айрис стянула платье медленно, с брезгливостью охотника, снимающего шкуру с чужой несвежей добычи. Шёлк осел у ног покорной кучей: вещь знала своё место и свою цену. В зеркале отразился фасад, лишённый отделки: чёткая линия плеч, прямая талия, грудь, маленькая и упрямая, никакой призывной округлости, только жёсткая вертикаль осанки.

«Ну? — мысленно спросила она у отражения. — Укусил? Слегка. Выгнал? Почти. Даже не повысил голос. Учёл, что перед ним существо из плюша и нежности, значит, поверил. Идём с опережением».

Айрис села на край кровати и потянулась с ленивой небрежностью, которую никогда не позволила бы себе на людях. Тело избавлялось от навязанной грации, как от тесной обуви. Мысль об Аймане ощущалась холодом стали на белой скатерти. Вежливый, блестящий нож: режет, а ткань остаётся безупречно чистой, пока не появятся пятна, которые уже нельзя выдать за пролитое вино.

Она не питала иллюзий. В реестрах великих домов она числилась досадной помаркой в бухгалтерской книге. Неудобным штрихом, который обходят с предельной вежливостью: через паркетные поклоны, липкие улыбки и вовремя найденные лазейки в законе. Добрый «дядюшка» Айман, разумеется, подберёт ей мужа. Кого-нибудь из тех породистых псов, что будут слушаться и заглядывать ему в рот.

Но Айрис планировала искать будущих родственников среди тех, кто сможет выгрызть Эреннэлд из-под когтей её деда и его великолепного столичного союзника, по всем правилам приличного хищничества, с безупречным пробором и гербом на печати.

А пока не стоило заявлять о себе как об угрозе. Угрозы вызывают изжогу у сильных мира сего. Угрозы устраняют, как сорняк на парадной клумбе. Куда рентабельнее стать привычкой: органичной, тихой, всегда под рукой. Как кресло в библиотеке, только чуть податливее. Чуть теплее. С глазами, которые умеют смотреть, не требуя ответа. С правом материализоваться из тени или раствориться в ней, не нарушая общего покоя.

В конце концов, кресло с глазами и умением вовремя налить вина — это почти предмет роскоши. А роскошь Айман явно ценил.

Айрис устроилась на постели с вольготностью, которая в понимании зиратских наставниц приравнивалась бы к государственному перевороту. Если бы материнские соглядатаи увидели её сейчас: раскинутые ноги, смятая подушка, поза человека, который наконец-то перестал притворяться экспонатом, лекция о распущенности и упадке благородного духа затянулась бы до рассвета.

«Надо будет ненавязчиво напомнить о себе. Через недельку, — подумала она, лениво изучая трещинки на потолке. — Когда я окончательно мимикрирую под обивку кресел.