— Не хочу тебя разочаровывать в такой день, — мягко сказал он, целуя её в макушку, — но ты — тоже. А я вообще в тайне Ассирон, смею напомнить, — он улыбнулся тонко, от признания неприятной истины, которую поздно прятать под ковёр. Родство по крови не всегда страшнее родства по выбору. — А твой дед, кстати, отлично прочувствовал ситуацию. Если выдать тебя за меня, — капиталы из семьи никуда не утекут, два соседних княжества объединяются, и ни капли общей крови. Никто не посмеет и пикнуть. И фамилию тебе менять не придётся. Останешься с девичьей.
— Ни за что, — процедила Айрис. Глухо, почти угрожающе. — Даже не думай. Никакого объединения.
— Конечно-конечно, — протянул Айман без тени сопротивления, но с лёгкой усмешкой, которая всегда выдавала в нём лжеца, профессионала и просто неприятно дальновидного человека. И тут же добавил, уже серьёзнее: — Это и правда бессмысленно. За Мариэн останется княжество деда — она теперь единственная наследница. А Эреннэлд пока... наш.
Она мстительно улыбнулась не наружу, а внутрь, туда, где пряталась её личная победа. Маленькая, ядовитая, почти неприличная, но своя. Когда лекарь аккуратно сообщил диагноз, Айрис впервые за долгое время позволила себе откровенное, даже гнусное удовлетворение.
У неё — аменорея. Не последний якорь, к которому Айман так тщательно прокладывал путь, не маленький наследник, спрятанный в теле и уже вписанный им в будущую структуру власти. Нет. Медицинская сухость вместо романтической западни. Организм, уставший от похищений, подвалов, бунтов, крови и Калнартирионов, просто объявил забастовку. Биология, наконец, проявила политическую позицию. Ноль детей, одна уставшая матка, которая еще и фигу зачатию в ближайшее время может показать.
Айрис знала, что он был внутри почти опустошен. И, быть может, именно поэтому ей хотелось навсегда запомнить его лицо, когда лекарь закончил говорить. На секунду там мелькнуло настоящее, обидное, бесценное разочарование. Тонкая трещина. Невыполненная статья бюджета. Почти праздник. И это было сладко.
Не благородно, конечно.
Но благородство вообще редко помогает женщине, которой сначала сожгли жизнь, потом предложили утешиться правильным оформлением документов.
— Кстати, об этом, — Айман отстранился и вернулся к письменному столу.
Движения были точными, собранными, но в них чувствовалась не только привычка к контролю — ещё и что-то вроде церемонии. Он открыл нижний ящик, порылся наощупь и наконец извлёк знакомую шкатулку из тёмного змеевика. Сердце Айрис на мгновение сбилось с ритма, как плохо обученный слуга, внезапно увидевший старого хозяина. Шкатулка была тяжёлая, тёмная, с тусклым зелёным прожилком в камне, вещь не украшала комнату, а смотрела из неё, как память, у которой слишком много зубов.






