Если будешь подливать бабке — не забудь про каплю миндального сиропа, чтобы отбить запах.
Айрис метнула в него взгляд, острый, как удар по гортани. Но промолчала. Видимо, не хотела тратить слова в принципе, опасаясь, что первое же выданное наружу предложение окажется уголовным и анатомическим одновременно. Айман, на всякий случай, сделал к ней пару шагов. Медленно. Без резких жестов. Мужчины, пережившие тринадцать лет брака с Марилен, обычно знают: женщину в трауре лучше не пугать, особенно если поминки не по покойнице, а по остаткам терпения.
— Ну что ты, моя змейка. Разве ты не мечтала, чтобы дедушка вился вокруг тебя ужом?
Айрис вскинулась резко, почти вздрогнув. Айману даже почудилось, что её короткие, едва приручённые локоны, которые она утром укладывала с такой злой аккуратностью, будто пыталась собрать доказательство собственной вменяемости, дёрнулись, как змеи. В боевом строю. С полным презрением к регламенту.
— Он не вьётся, — процедила она. — Он опутывает. Тебя.
— Что поделать? — театрально вздохнул Айман и сделал шаг ближе, проверяя, не откусит ли она ему руку. Осторожно протянул ладонь, с вежливой готовностью к травме, которую обычно проявляют укротители, банкиры и мужчины, собиравшиеся жениться повторно не из любви к спокойной жизни. — Я ведь его самая выгодная инвестиция.
— Как приятно быть твоим придатком, — усмехнулась она, но щекой всё же прижалась к его пальцам. Жест вышел опасно честным, а потому Айрис тут же попыталась отравить его словами: — Что омерзительнее: то, что он внезапно стал самым ласковым дедушкой на свете? Или то, что он привёз мне подарки, обожание, все девятнадцать лет накопленной псевдолюбви именно теперь, на похороны своей любимой дочери? Только потому, что боится: зять выскользнет. Соскользнёт с крючка.
Айман погладил большим пальцем линию её скулы. Под кожей ходила тонкая, упрямая дрожь: перегруженная система управления, где все рычаги ещё держатся, но подписи к ним уже стерлись. Он знал этот тип гнева. У Калнартирионов вообще талант превращать семейную нежность в финансовый инструмент, а потом обижаться, что инструмент плохо пахнет.
— Самое омерзительное, — отозвался Айман спокойно, будто обсуждал дождь в сезон урожая, — это то, что, похоже, больше всех он любит именно меня. Я ведь единственный, кто окупился. Да ещё и принёс прибыль.
— Как же я ненавижу это прогнившее семейство, — вздохнула Айрис, уткнувшись лбом ему в плечо. Движение вышло резче, чем планировалось, но она не исправилась. Лоб ударился о плотную ткань камзола, и в этом было больше правды, чем во всех словах соболезнования, которые ей сегодня предстояло выслушать. — А ты — воистину Калнартирион, — бросила почти обвинительно, с нажимом, как приговор. — Во всём.






