Или ущипнула и притворилась спящей, будто не она. Но сейчас это было не шумом. А звуком жизни. Знаком того, что он рядом. Что он дома, никто важный не умер, и мир — хоть на одну ночь — на месте.
Что храп, возможно, лучшая музыка этой весны.
Айрис подтянула на себя одеяло, зарылась в изгиб его тела и молча позволила себе уснуть. Спокойно.
----------
Эпилог
Эпилог
Айман стоял у окна кабинета, застёгивая пуговицы на траурном камзоле. Чёрная ткань сидела безупречно, сборно, с потёртой аккуратностью, выдавая: вещь ожидала своего часа с дисциплиной палача. Лацканы были вычищены, манжеты лежали ровно, ворот не давил. Всё в этом костюме говорило о предусмотрительности, что на похоронах собственной жены выглядело почти неприлично. Впрочем, приличие давно было внесено в список декоративных понятий, рядом с супружеской верностью, родовой честью и прочими мелкими музейными насекомыми, которые хорошо смотрятся под стеклом и плохо выживают в доме Калнартирионов.
Он выглядел, словно собирался на утренний приём к королю. По сути, разницы почти не было: и там, и там требовались спокойное лицо, правильный порядок фраз, умение не наступить в чужую истерику и способность держать спину, пока вокруг люди изображают чувства, потому что церемония велит. В голове уже мелькали нужные блоки дел: сначала похороны, потом банкет, простите, поминальный обед, это ведь совсем другое, просто еда, родня и социальное пищеварение над свежей могилой, затем документы, вечером заседание с ближайшими лордами, завтра рекомендации новому монарху по составу Совета. Жизнь продолжалась, как заведённая бухгалтерская книга: на одной странице смерть, на другой — кадровые назначения.
Удобно. Мерзко. Практично.
Когда Айрис вошла, почти неслышно, он не сразу обернулся. Но понял мгновенно: говорить надо осторожно. У неё лицо было перекошено до такой степени, что будь в руках кинжал, Айман заранее отошёл бы к завещанию и уточнил бы, где подписывать. Её трясло. От гнева, от бессонницы, от похоронной духоты, от предков, которые, разумеется, не посмели пропустить похороны собственной дочери и теперь ходили по дому, имея право на всё: скорбь, наследство, чужие нервы и внезапную любовь к внучке, которую прежде можно было хранить в дальнем ящике вместе с неудобными письмами.
Айман оценил её одним коротким взглядом: короткие локоны приглажены сладкой водой и яростью, траурное платье сидит правильно, но плечи держатся слишком резко, подбородок поднят на полдюйма выше безопасного, пальцы сжаты, будто внутренний отдел приличий уже получил запрос на ликвидацию старших родственников и ждёт только печати. Чтобы сбавить градус, а заодно сохранить себе жизнь, он вполне миролюбиво заметил:
— Яд в сейфе. Вторая полка.






