В отличие от мужа, она ничего не скрывала: слышала последнюю часть разговора, увидела руку Аймана, всё ещё лежащую на талии внучки. И при наличии заветной кочерги финал сцены мог бы стать трагическим, и пришлось бы организовывать двойные похороны. Хотя, возможно, при нынешней нагрузке дом уже вошёл бы во вкус и оформил всё одной процессией. Экономия лошадей, лент и человеческого терпения.
Айрис дёрнулась на уровне рефлекса, словно кошка, учуявшая собаку. Но Айман удержал, не давая сорваться. Его пальцы легли на талию чуть твёрже, достаточно понятно для всех присутствующих: предмет разговора, наследства, брака и дедовой новой любви стоит рядом, дышит, злится и уже не принадлежит старому дому целиком. С этим предстояло считаться. Особенно, кто слишком поздно вспомнил, что внучек можно не только выдавать замуж, но и обожать хотя бы изображательно заранее. До того, как их начинают любить другие.
— Я хотел напомнить, — проговорил Калирон, выпрямив спину ещё сильнее, будто собирался не к разговору, а к казни, — что пора выдвигаться. Мариэн уже в карете, — он сделал короткую паузу, взвешивая слова, затем взглянул на Айрис с тщательно выстроенной, чужой ей лаской: — Айрис, дорогая моя, не забудь взять зонтик. Солнце нынче беспощадное. Чтобы не напекло голову.
У неё чуть не свело челюсть от этого «дорогая моя» — настолько чужим, скользким и расчётливым оно прозвучало. До девятнадцати лет эта нежность, вероятно, лежала на складе невостребованных семейных ресурсов, рядом с приданым, выцветшими письмами и старыми обидами. Теперь её извлекли, отряхнули, нацепили чёрную ленту и попытались вручить по случаю похорон любимой дочери, потому что внезапно стало важно, чтобы выгодный зять не выскользнул из родового хозяйства вместе с соседним княжеством.
Калирон повернулся на каблуках с величественной обидой, утягивая за собой бурю, с которой прожил без малого сорок лет и иногда, забывшись, называл женой. Бабушка Айрис задержала взгляд на браслете-змее, на руке Аймана, на лице внучки — и, кажется, мысленно вынесла всем троим приговор, оставив исполнение на более удобное время. Дверь закрылась с мягким щелчком. В кабинете сразу стало свободнее и ядовитее. Айрис едва слышно прошептала:
— Хотелось бы уточнить, в какой конкретно валюте я «дорогая»? — и чуть тише, уже с прищуром, бросила через плечо: — Проверь, при случае, не стащила ли бабка твой яд из сейфа.
— Она и собственный вырабатывает прекрасно, — фыркнул Айман. — Хватит одного плевка. В идеале — в бокал.
Айрис направилась к выходу, тяжело дыша сквозь сдержанную злость.






