— Вы преувеличиваете, тётушка, — Айрис улыбнулась ровно на три миллиметра, эталон скромности.
На самом деле нет. Стежки были совершенны благодаря дисциплине, вбитой в кости. Вышивка для Айрис никогда не была творчеством. Когда в детстве рука дрожала и игла уходила в сторону, наставница-эльфийка молча втыкала стальное острие в подушечку её пальца. Неглубоко, но достаточно, чтобы кровь закрепила урок: за любое отклонение от нормы полагается цена.
«Будь прекрасной. И терпи. С улыбкой», — шептала наставница. Айрис терпела. И шила лучше всех.
Марилен, разумеется, об этих нюансах не догадывалась. Она смотрела на ткань с пустым выражением, присваивая себе чужие заслуги одним только родственным правом.
— Ты просто вылитая мать. Она тоже никогда не бросала начатого, хотя, в отличие от тебя, не тратила утро на пустую болтовню с горничными. Всё было просто и со вкусом. Как она держала дом, ума не приложу. Такая хрупкая, а муж, говорят, вздрагивал, когда она просто называла его по имени.
В голосе Марилен звякнула зависть. Она тут же замолчала и резко поправила складку на юбке, проверяя, не разваливается ли её собственный авторитет. Айрис снова улыбнулась. Скромно, почтительно, как подобает идеальной племяннице. Но внутри ответ прозвучал суше и злее: «Я всё понимаю, тётя. Куда лучше, чем ты».
— Ах, ты так на неё похожа, — вздохнула Марилен. — Надеюсь, она смотрит на тебя… откуда-нибудь… и ей спокойно.
— Я тоже на это надеюсь, тётя, — отозвалась Айрис, не меняя выражения лица. Только пальцы чуть крепче сжали пяльцы. — Она знает, что я рядом с вами.
Айман в тени едва заметно прищурился. В короткой фразе ему почудилось что-то, что не укладывалось в образ фарфоровой девицы.
Глаза Айрис поднялись на секунду, чтобы это было прилично. Ни тени интереса, ни задержки на лице, ни намёка на внимание. Всё, как подобает леди: скромной, занятой вышивкой, слишком хорошо воспитанной, чтобы открыто глазеть на чужих мужчин. Особенно на мужа тётки.
Айман отпил вина медленно, фиксируя то, что не нуждалось в комментарии: аккуратный изгиб губ, правильную паузу, взгляд не на него, а сквозь. Умна. Уже читает поле. Не торопится, значит просчитывает. Прежде он полагал, что мир её раздавит: сперва город, где мягкость считают просчётом, потом родня, у которой осталась жадность, и наконец брак с кем угодно, для порядка и производства таких же безликих детей. Для таких, как Айрис, семейная жизнь лишь форма вежливой утилизации.
Теперь Айман сомневался.
Может, она просто выучила, как выглядеть хрупкой, чтобы никто не проверял прочность? Может, книги, исчезающие с полки, вовсе не случайны? Он запоминал названия. И порядок. Романы удобно смотрелись в руках юной барышни, позволяя играть в привычную невинность.






