В нём появилось напряжённое угадывание: то ли это игра, то ли прицел. Но за этой дрожащей неуверенностью Айман первым заметил главное: острое, почти испуганное осознание того, что происходит.
Он сделал ещё один неторопливый глоток. На нижней губе осталась крошечная влажная капля вина, блестящая, словно роса на запретном плоде. Айман поднёс руку к лицу, будто поправляя манжет, но задержал запястье у рта дольше, чем позволяли любые приличия. Большой палец медленно, с тянущей порочной неспешностью провёл по влажной кромке нижней губы, размазывая каплю. Словно он ласкал не себя. Палец слегка придавил мягкую плоть губы, заставив её приоткрыться, и на мгновение блеснул влажный кончик языка, коснувшийся подушечки пальца.
Айман чуть наклонил голову и посмотрел на Айрис сквозь полуприкрытые веки. Затем, не отрывая взгляда, медленно провёл языком по тому же месту, почти издевательски, будто пробовал на вкус саму мысль о том, как напиток будет выглядеть на её губах.
Воздух между ними стал густым, тяжёлым, пропитанным ароматом разогретого солнцем вина, нагретого камня и её собственного прерывистого дыхания, которое она тщетно пыталась выдать за ровное.
Он потянулся за бокалом снова. Пальцы скользнули по тонкой ножке стекла значительно ниже, чем требовалось, обхватили её уверенно, почти жадно. Большой и указательный пальцы медленно погладили гладкую поверхность вверх-вниз: один раз, второй, третий, с гипнотической неспешностью. И замерли ровно на то мгновение, которое требуется воображению, чтобы подставить вместо холодного хрусталя тёплое запястье, тонкую кожу и пульсирующую жилку.
Айрис не отвела глаз. Только игла на миг зависла над тканью. Потом вошла, глубоко, ровно, безжалостно. Как будто она прокалывала чью-то самонадеянную уверенность в том, что уже сдалась. Айман чуть наклонил голову набок, словно прислушиваясь к тому, что она не произнесла вслух. Уголок его рта дрогнул: не улыбка, а её хищная тень.
«Продолжай вышивать, маленькая, — подумал он, не отрывая взгляда. — Каждый твой стежок — ещё одна нить, которой ты сама себя пришиваешь к этой игре. А я люблю, когда добыча старается выглядеть занятой. Это делает момент, когда она наконец перестанет притворяться, особенно вкусным».
Сорока снова загоготала, коротко, злорадно. Будто напоминала: в этом саду никто не выигрывает. Всего лишь меняются роли. И цена за перемену всегда одна: чья-то кожа под чужими пальцами.
«Хоть бы вежливости набрался, ублюдок дипломатический», — мысленно фыркнула Айрис, но внешний фасад остался безупречным: мягкая полуулыбка, ресницы опущены, плечи ровны. Она не отвернулась сразу. Позволила взгляду задержаться настолько, чтобы жест был расценён как внимание, а не вызов.






