Если в этом и была непристойность, то не в потных телах и не в животной похоти, а именно в этой ледяной точности. Даже сейчас, глубоко погружённый в горячее, мокрое лоно служанки, он полностью контролировал каждый толчок, каждое дыхание, каждую каплю удовольствия, которую позволял себе получить.
Секс в его исполнении никогда не выглядел утратой контроля. Он выглядел очередным доказательством того, что контроль вообще невозможно утратить.
Шаги за дверью начались уверенно: каблуки ставили точки, а не тянули звук, и кто-то шёл именно сюда. Служанка дёрнулась, пальцы вцепились в край обивки, дыхание сбилось, в спине появилась паника, ещё не успевшая стать голосом. Айман удержал её одним движением: ладонь с талии скользнула ниже, прижала, обозначив простое и исчерпывающее «остаёшься».
Он не посмотрел на дверь. В этом тоже не было нужды. Кто стоял за ней, тот уже слышал достаточно, чтобы понять: сцена не для случайного зрителя, но случайный зритель может остаться, если у него хватит воспитания не падать в обморок на ковёр.
Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Только присутствие. И вот тут воздух изменился.
Не Марилен: не её обиженное дыхание, не её готовность ворваться с трагедией о поруганном супружестве, не её талант превращать чужую непристойность в собственный монолог. За дверью стояла другая тишина, холодная, собранная, наблюдающая. Айрис.
Интерес вспыхнул мгновенно. Айман не изменил позы, но ритм стал другим: глубже, медленнее, тяжелее. Не жёстче, грубость была бы слишком примитивной, почти вульгарной. Нет. Он сделал происходящее отчётливым.
Каждый толчок теперь был намеренным, тяжёлым, рассчитанным. Бёдра служанки глухо шлёпали о его тело, влажный, сочный звук соединения наполнил кабинет без всякой попытки скрыться. Служанка сорвалась на высокий, дрожащий вдох, диван ответил коротким, жалобным скрипом. Теперь было слышно всё: её прерывистое дыхание, шорох задранной ткани, приглушённый влажный стон, который она уже не могла полностью сдержать, и плотную, животную паузу между движениями, когда он почти полностью выходил из неё лишь для того, чтобы войти снова. Медленно и до самого конца.
Вот так власть входит в тело. Вот так тело отвечает — покорно, дрожа, даже если разум пытается стоять в стороне и делать вид, что он выше подобных низменных вещей.
Айрис не ушла. И это стало первым по-настоящему любопытным фактом.
Если бы она испугалась, то шаги сразу отпрянули бы назад. Если бы возмутилась — дверь распахнулась бы с горячим, неумелым пылом, который юные моралистки принимают за достоинство. Если бы смутилась до потери мысли — тишина за дверью стала бы мягкой, рассыпчатой, почти детской.
Но за дверью стояло внимание.
Айман задержал движение на долю секунды, и служанка жалобно выдохнула.






