ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Если в этом и была непристойность, то не в потных телах и не в животной похоти, а именно в этой ледяной точности. Даже сейчас, глубоко погружённый в горячее, мокрое лоно служанки, он полностью контролировал каждый толчок, каждое дыхание, каждую каплю удовольствия, которую позволял себе получить.

Секс в его исполнении никогда не выглядел утратой контроля. Он выглядел очередным доказательством того, что контроль вообще невозможно утратить.

Шаги за дверью начались уверенно: каблуки ставили точки, а не тянули звук, и кто-то шёл именно сюда. Служанка дёрнулась, пальцы вцепились в край обивки, дыхание сбилось, в спине появилась паника, ещё не успевшая стать голосом. Айман удержал её одним движением: ладонь с талии скользнула ниже, прижала, обозначив простое и исчерпывающее «остаёшься».

Он не посмотрел на дверь. В этом тоже не было нужды. Кто стоял за ней, тот уже слышал достаточно, чтобы понять: сцена не для случайного зрителя, но случайный зритель может остаться, если у него хватит воспитания не падать в обморок на ковёр.

Дверь была приоткрыта совсем чуть-чуть. Только присутствие. И вот тут воздух изменился.

Не Марилен: не её обиженное дыхание, не её готовность ворваться с трагедией о поруганном супружестве, не её талант превращать чужую непристойность в собственный монолог. За дверью стояла другая тишина, холодная, собранная, наблюдающая. Айрис.

Интерес вспыхнул мгновенно. Айман не изменил позы, но ритм стал другим: глубже, медленнее, тяжелее. Не жёстче, грубость была бы слишком примитивной, почти вульгарной. Нет. Он сделал происходящее отчётливым.

Каждый толчок теперь был намеренным, тяжёлым, рассчитанным. Бёдра служанки глухо шлёпали о его тело, влажный, сочный звук соединения наполнил кабинет без всякой попытки скрыться. Служанка сорвалась на высокий, дрожащий вдох, диван ответил коротким, жалобным скрипом. Теперь было слышно всё: её прерывистое дыхание, шорох задранной ткани, приглушённый влажный стон, который она уже не могла полностью сдержать, и плотную, животную паузу между движениями, когда он почти полностью выходил из неё лишь для того, чтобы войти снова. Медленно и до самого конца.

Вот так власть входит в тело. Вот так тело отвечает — покорно, дрожа, даже если разум пытается стоять в стороне и делать вид, что он выше подобных низменных вещей.

Айрис не ушла. И это стало первым по-настоящему любопытным фактом.

Если бы она испугалась, то шаги сразу отпрянули бы назад. Если бы возмутилась — дверь распахнулась бы с горячим, неумелым пылом, который юные моралистки принимают за достоинство. Если бы смутилась до потери мысли — тишина за дверью стала бы мягкой, рассыпчатой, почти детской.

Но за дверью стояло внимание.

Айман задержал движение на долю секунды, и служанка жалобно выдохнула.