Для случайного свидетеля это был флирт, для неё он стал сигналом, для него завершил очередной этап операции. Государства чаще падают не от грома пушек, а от того, что нужная бумажка оказывается в нужном кармане. Пушки потом просто подвозят для убедительности.
— Скорее проверка, — прошептал он ей в висок. — Для Астары. Без копий. Ответ через три дня.
— А если я умею не только ноги в нужном месте держать? — девушка кокетливо вздёрнула бровь, уже отступая.
— Тогда не роняй корзину, — сказал Айман громче, специально для стен, которые, как известно, обладают прекрасной памятью на компромат. — Хотя ноги… тут любая танцовщица удавится от зависти.
Служанка уплыла прочь, и её покачивающаяся походка являлась такой же частью профессии, как начищенный поднос. Айман проводил её задумчивым взглядом и пошёл дальше. Бумага в его собственной папке тихо хрустнула, подтверждая: всё, что надлежало передать, уже не имеет к нему отношения.
По дороге к канцлеру он успел закрыть ещё одну чужую биографию. Младший отпрыск западного лорда, обладатель родословной, громкой, как пустой барабан, держал при себе несколько зиратских удовольствий, одного слишком привязчивого приятеля из Ринделлоса и наивную уверенность, будто любовь, контрабанда и юность не оставляют документов.
Айман заглянул к нему на три минуты: упомянул начальника Тайной Стражи, положил ладонь на папку и получил всё необходимое: уточнение в архиве, молчание отца на ближайшем Совете и обещание не писать старому возлюбленному до конца года. Юноша старательно побелел и мог бы украсить собой любой фамильный склеп. Айман, уходя, даже почти пожалел его, но нежное чувство продлилось до ближайшего поворота, после чего умерло без отпевания.
Канцлер обретался на своём законном месте. Он принадлежал к породе людей, которые всегда «у себя»: в кабинете, в кресле, в хитросплетениях власти и, что особенно забавно, в уверенности, будто всё окружающее есть послушное продолжение их воли. Айман вошёл без доклада. Церемонии для их встреч давно превратились в анахронизм, вроде турниров, рыцарской чести и чиновников, читающих документы перед подписью.
Мардон восседал за бюро и перебирал бумаги с видом человека, которому всё на свете давно ясно, но он из чистого человеколюбия позволяет этим клочкам пергамента ещё немного пожить.
— Подпись есть, — без предисловий сообщил Айман, бросив папку на край стола. — Почерк соответствующий. Дрожь тоже.
Канцлер удовлетворённо кивнул, даже не притронувшись к документу:
— Он не отказался. Это важно. Хотя бы для протокола, Совета и тех, кто ещё верит, что отказ возможен.
Айман не удостоил это наблюдение ответом. Он обогнул стол и остановился над схемой столичных гарнизонов.






