И объектом его атаки стал мой мозг.
Я упал на колени, волшебный клинок рассыпался дымом. Мои руки стали ватными. Я не мог пошевелить даже пальцем. Мир вокруг исчез. Вместо вышки я оказался в совершенно другом месте.
Вьетнам. Влажные джунгли. Запах гниющей листвы и пороха. Вокруг меня лежат тела в чёрной одежде. Я вижу их обезображенные лица. Они смотрят на меня. «Мы сожрем твою душу!» — шепчут они на вьетнамском. Но я их прекрасно понимаю.
Ангола. Саванна. Красная пыль. Мертвые партизаны УНИТА. Эфиопия. Пустыня. Солнце жжёт. Солдаты в форме Сомалийской армии. Они лежат в песке, кровь запеклась на их телах коркой. Афган. Горы. Холодный ветер. Моджахеды. Их мертвые глаза полны ненависти. Все они проклинают меня на разных языках, за то, что я их убил.
Это были воспоминания из моей «первой» жизни. СССР. Горячие точки. Войны, в которых я когда-то участвовал. Я видел всех, кого убил. Сотни лиц, а, может быть и тысячи. Я не считал. Их было много. Очень много. Их лица всплывали передо мной, требуя ответа. Кровь, крики, предсмертные хрипы.
Ужас, навеянный магией немцев, пытался вызвать у меня чувство вины, за то количество жизней, которое я отнял. Они пытались меня сломать пусть и не физически, но морально. Голоса мертвецов слились в один нескончаемый гул: «Убийца! Монстр! Зверь!»
— Да вот хрен вы угадали! — прокаркал я.
Но голоса в голове не стихали. Нацистский ублюдок стоял внизу и смотрел на меня. Он улыбался. Он знал, что делает — он пытался сломать меня изнутри. Ведь я не монстр и не маньяк, для которого убить человека, что высморкаться. Конечно, я не мог не сожалеть о содеянном, но в разумных пределах, потому как воевал за правое дело. В которое верил всю свою жизнь.
Я собрал волю в кулак. Призраки прошлого — это просто память. Я не убивал ради удовольствия. Я убивал, чтобы защитить тех, кто сам был не в состоянии постоять за себя. Видения пошатнулись. Лица мертвяков побледнели и начали уходить «в туман».
Я справился. Моя воля устояла. Но тело всё ещё не слушалось. Ментальный блок эсэсовца всё еще держал меня парализованным. Я стоял на коленях, безоружный, неспособный даже поднять руку. Немец сделал шаг вперёд. Он поднял руку. Наверное, хотел добить меня.
И в этот момент я увидел отца Фёдора. Он стоял внизу, в лесополосе, примерно в ста метрах от вышки. Его фигура была едва видна в темноте, но сияющий крест в его руке я разглядел даже отсюда. Интересно, а почему его фрицы не видят? Или видят, но я для них главная цель?
Я не слышал его молитвы. Но я опять увидел поток Света. На этот раз он не был таким ослепительным. Но был плотным, «тяжёлым», как расплавленное золото. Волна вышла от отца Фёдора и прошла рядом, отгородив меня от эсэсовца, словно стеной.
Ментальная связь оборвалась резко, как внезапно лопнувшая струна.
Паралич отступил.






