ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Судьба не дала мне умереть спокойно — я очнулся в огне Великой Отечественной, в Севастополе под пятой нацистов. При свете дня я — беспомощный инвалид, прячущийся по углам от вражеских облав. Но когда наступает ночь... Ночь делает меня здоровым, злым и опасным. Я убиваю, и с каждой смертью врага моя мощь растёт. Только цена этому — чужая жизнь взамен одной ночи без мучений. А с рассветом всё исчезает бесследно. Оккупанты рыщут в поисках меня, в спину дышит эсэсовец из «Чёрного солнца» — от него за версту несёт гибелью. Но я не отступлю. Хочу свободы, хочу растить детей, хочу победы. Пусть даже для этого мне придётся стать монстром.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И в этот самый миг, когда я в ужасе пытался ощутить хоть что-то, хотя бы призрачное прикосновение собственных исчезающих ладоней друг к другу, моя правая нога подломилась. Не сломалась кость, не подвернулась ступня, не растянулись и не порвались мышцы — нога просто исчезла.

Я не успел даже вскрикнуть, как земля ушла из-под ног, и моё тело кубарем полетело вниз, в эту мокрую, хлещущую, теперь уже и по лицу, траву. Мир превратился в хаотичный калейдоскоп: перевернутое небо, несущаяся навстречу земля, мелькающие стебли травы. Я катился по полю, беспомощный, как сломанная кукла.

Сочный хруст поломанных стеблей отдавался в моих ушах. Сквозь стиснутые зубы, хрипя и задыхаясь, я выкрикивал самые грубые и отчаянные ругательства, какие только знал. Я материл это проклятое солнце, это бесконечное поле, этот мир, жестокую и несправедливую судьбу, которая обрекла меня на такие мучения. Хотя, виноват в этом был только я сам…

Какое-то время я еще катился по инерции, замечая, что штанины тоже пусты, как и рукава кителя. Они бессмысленно болтались, мотыляясь по ходу движения и накручиваясь на моё изуродованное тело. Эта картина была ужаснее любой боли, любой пытки — понимание того, что сейчас я беспомощен перед любой опасностью, почти как новорожденный младенец.

Инерция наконец иссякла, и я раскинулся на спине посреди бесхозного поля, беспомощно глядя в пронзительно-голубое утреннее небо. Я попытался поднять голову, чтобы осмотреться. Да хрен там — кругом одна трава! Мой взгляд метнулся по пути моего падения — и всё, что я сумел рассмотреть среди примятой травы — одинокий и никому не нужный сапог. Второй, наверное, остался еще дальше. А носков и вовсе след простыл.

— Ну, что я тебе говорил? — раздался у меня в голове бесплотный голос Агу. — Нужно было раньше валить! Ну, и чего мне теперь с тобой делать?

— А я знаю? — раздраженно ответил я, мучительно размышляя над тем, что мне делать дальше.

Ну, действительно, не мог же я бросить партизан, а сам свалить оттуда по-быстрому… Даже если бы я мог, а не был парализован вражеской магией, как и все остальные, я бы всё равно остался с ними и принял этот неравный бой. И пусть он стал бы для меня последним.

Воспоминание о недавних событиях вспыхнуло перед внутренним взором: мы — окаменевшие, немцы — стремительно приближаются. Рука Дмитрича над кнопкой — до спасения какие-то миллиметры. Но нажать её он не в состоянии. Чего только я не передумал в тот момент, глядя, как накатывает на нас вал вражеских солдат.

И вдруг, как помощь самих небес, перед глазами промелькнула чёрная молния — Бес. Почему-то кота вражеская магия не коснулась, и он рухнул прямо на руку сапёра с высокого дерева. Ладонь Дмитрича буквально до отказа выжала кнопку подрывной машинки.