ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Птицелов — человек-призрак. Его похоронили два года назад на Ваганьковском, отправили на пенсию с некрологом и могильной плитой, а он живёт себе тихо за Кольцевой дорогой и ловит певчих птиц. Старая страсть, которая когда-то дала ему прозвище, теперь — единственное, что связывает его с жизнью. Но именно хобби его и сгубило: на запретном кладбище он заслышал голос невиданной райской птицы, полез её отлавливать — и угодил прямо в руки полковника Арчеладзе из Министерства безопасности. Гриф знает, с кем говорит. Он привозит Птицелова к его собственной могиле и требует назвать тех, кто вывозил золото из спецотдела, кто амальгамировал слитки и куда делись семьдесят шесть тонн ртути. Старик понимает: разговор этот — последний. И выбирает свой ответ.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Часа полтора он шел в полной тишине, лишь шуршал лист на подмерзающей земле да время от времени пошумливала на порогах далекая речка за лесом. Потом неожиданно послышались песня и стук тележных колес. Голос певца, нетрезвый и заунывный, доносился откуда-то с гор и будто стекал в долину.

Ой да ты, калина, ой да ты, малина, Ты не стой, не стой, да на горе крутой.

Лошадь фыркала, почуяв на дороге человека, Мамонт отступил за деревья. Телега протарахтела вниз, увозя с собой песню, и в лесу вдруг посветлело: в горах повсюду лежал снег. Он ступил через его границу, четко отбитую на проселке, и сразу ощутил зиму. Дорога оказалась хорошо наезженной легковыми машинами и мотоциклами, а по обочинам бегали зайцы.

Пасека приближалась вместе с шумом воды на речке. Мамонт уже узнавал очертания гор, заснеженные вершины которых поднимались к звездному небу, машинально прислушивался, но вокруг стояло полное безмолвие. Ему представлялось, как сейчас встретит его Петр Григорьевич, как темно сверкнет его черный глаз и, радостный, шепотом сообщит, что Ольга, как всегда, хлопочет в бане – кого-то выхаживает, отмачивает соль или огнем выжигает болезни. И тогда Мамонт придет к ней и скажет:

– Ура! Я – Странник!

Или нет, не так! Лучше просто стать перед ней и сказать:

– Здравствуй, моя Валькирия. Я вернулся.

И все начнется сначала…

Собаки на пасеке почуяли его издалека, залаяли дружно и вмиг нарушили безмолвие: эхо забилось среди гор, и пространство залилось нескончаемым криком:

– Ва! Ва! Ва!..

Мамонт не выдержал и побежал, не ощущая усталости. Впереди, среди сосен, уже зачернел дом с темными окнами, когда через дорогу перемахнула неясная, расплывчатая тень – то ли лось, то ли огромная собака. Он замедлил бег и приблизился к размашистому следу, пересекшему проселок.

На снегу были четкие отпечатки босых человеческих ног…

В этот же миг из дома выскочили собаки, закружились возле Мамонта, облаивая его со всех сторон, и растоптали следы. В окнах забрезжил красноватый свет – то ли свеча, то ли керосиновая лампа. Увлекая за собой всю свору, Мамонт подошел к крыльцу, и в это время из дома с ружьем в руках выскочил Петр Григорьевич.

– Ура! Я – Странник, – сказал Мамонт и вскинул руку.

– Странник? – настороженно спросил пчеловод и поставил ружье к ноге. – Я уж подумал – медведь.

– Я не медведь – Мамонт! – пошутил он, несколько смущенный тем, как его встречают.

– Ну заходи, заходи, странник, – проговорил Петр Григорьевич, освобождая дорогу. – Места хватит…

Мамонт вошел в избу – на столе светилась тусклая лампа с закопченным стеклом. Обстановка никак не изменилась за это время: те же резные столбы, щепки, запах меда и прополиса.

– Здравствуй, Петр Григорьевич, – сказал Мамонт.