ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Птицелов — человек-призрак. Его похоронили два года назад на Ваганьковском, отправили на пенсию с некрологом и могильной плитой, а он живёт себе тихо за Кольцевой дорогой и ловит певчих птиц. Старая страсть, которая когда-то дала ему прозвище, теперь — единственное, что связывает его с жизнью. Но именно хобби его и сгубило: на запретном кладбище он заслышал голос невиданной райской птицы, полез её отлавливать — и угодил прямо в руки полковника Арчеладзе из Министерства безопасности. Гриф знает, с кем говорит. Он привозит Птицелова к его собственной могиле и требует назвать тех, кто вывозил золото из спецотдела, кто амальгамировал слитки и куда делись семьдесят шесть тонн ртути. Старик понимает: разговор этот — последний. И выбирает свой ответ.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мамонт остановился лишь один раз, возле подорванного на гранате «опеля», валяющегося в кювете. Скорее всего серогоны сняли с него все, что снималось, – от машины остался один покореженный остов, напоминающий пустой черепаший панцирь.

В сверкающем безмолвии явственно слышалось, как бьется сердце и шелестит в ушах кровь.

Не доезжая Кошгары, он свернул в карьер и, пробуровив глубокий, набитый сюда с берегов снег, остановился у осыпи. Впереди были только горы – хребты, скаты, каньоны речных долин и перевалы. Несмотря на белизну, побитую серыми пятнами голого камня, они выглядели мрачновато, хотя Мамонт уже проходил этим путем, мог ориентироваться без карты и знал, что там, наверху, не так уж и страшно.

Довольно быстро он поднялся на водораздельный хребет Вишеры и Уньи, устроившись между скал, – на вершине тянул приличный ветер, – съел кусок хлеба с солью и немного меда со снегом. И потом шел каменистым плато, пока совсем не стемнело. Он знал, что спать в эту ночь не придется: дров, которые он нес с собой, и котомки могло хватить лишь часа на четыре-пять, при условии, если жечь костерок в консервной банке. Чтобы спастись от ветра, он сразу же принялся сооружать себе берлогу из камней и снега, с узким лазом, который потом заделал изнутри. Разогревшись от работы, он выждал полчаса и лишь потом запалил огонь.

Этой ночью из всех утраченных им когда-либо вещей он больше всего жалел подарок Стратига – волчью доху…

К утру у него загноились глаза и потрескались губы. Мамонт расширил отверстие в крыше – дрова давно сгорели, и ждал, когда начнет светлеть небо. И вместе с его голубизной, с таянием крупных, ярких звезд он ощутил облегчение. Встав на ноги, он выдавил спиной стенку убежища и наконец распрямился, размял затекшее в тесноте тело.

В полусотне метров прямо перед ним на снегу стояло существо, напоминающее человека. Сумерки не позволяли рассмотреть его, виделся лишь живой, шевелящийся силуэт, и видение это длилось секунд десять, после чего неизвестный спутник Мамонта метнулся за камни и пропал.

Мамонт протер снегом гноящиеся глаза, достал холодный пистолет и побежал к месту, где только что было это существо. Осмотрел камни, расщелины среди скал и ничего, кроме следов, не обнаружил.

На сей раз, кажется, это был настоящий снежный человек, ибо ни один современный, даже самый завзятый «морж» не выдержал бы ночи на камнях. А судя по следам, этот до самого утра топтался вокруг убежища Мамонта либо лежал на снегу под ветром.

Это был рок: в прошлый раз, направляясь к заветному камню, он тащил за собой бандитов генерала Тарасова.