— Скажи, Петруша, а ты не заигрался в свои потехи? Цельный флот отправил-таки к черту, прости Господи, на кулички? — без прелюдий накинулась на меня тетушка, как только стремительно, с увесистой тростью в руках ворвалась в комнату, где уже расселись все приглашенные.
— Простите, государыня, но сие дело было Вам доложено, — сконфужено сказал я, напор императрицы был действительно мощным, не привычным для меня, от чего пришла и растерянность.
— Так не думала я, племянник, что столь большое дело ты задумал. Ну послал бы два, ну три корабля, а тут большую эскадру, груженную людьми и множеством вещей. Зря я дозволила тебе распоряжаться серебром, что получено было от датчан. Ты задумал людишек погубить? — Елизавета оперлась двумя руками о стол и прямо нависла надо мной.
— Никак нет, государыня, токмо для вещей славы России, — выдавил я из себя, пытаясь унять волнение, которое подымал паникер Карл Петер.
Чуть в сторонке улыбнулся Белосельский, а Бестужев покачал головой, мол «эх, молодой еще, глупости делаешь». Вот если сейчас выступят за меня Шуваловы с Воронцовым, окончательно переметнусь в их партию, чтобы гадить уже канцлеру. Ох и ехидная была его ухмылка! Защитников не обнаружилось, никто не желал попадать под молот императорского гнева.
— Скажи, Саша, как там со славой России, о которой печется Петр Федорович? — обратилась Елизавета к главе Тайной канцелярии, наконец, присев и отхлебнув из стоящего рядом стакана с квасом.
— Да, государыня-матушка, пользовал казенные деньги цесаревич, — спасибо хоть не назвал «наследником», что прозвучало бы немного неуважительно, может даже иронично. — Сто двадцать три тысячи и еще пятьсот шесть рублей были употреблены из денег Военной коллегии на вспомоществование экспедиции, что есть злоупотребление, кое осуществлено без подписи генерала Степана Федоровича Апраксина, как и иных из состава коллегии.
— И пятьсот тысяч своего серебра растратил, а еще я выплатил всем морским офицерам жалование, за что денег так и не получил, — проснулся во мне обиженный мальчик, проконтролировать эмоции которого, самообладания не хватило.
Нет, Петр Федорович, побудь ты на задворках сознания, а то нас опять закроют в золотой клетке и сиди там, словно попугай.
— Охолони, Петр! — вскричала Елизавета, потом посмотрела таким жестким взглядом на Белосельского, что тот, будто уменьшился в размерах. — Ты что Михаил Андреевич, ахальник этакий, до сей поры не отдал тех денег? Я же дала более нужного! Разгоню всех!
От последней фразы присутствующие съежились. Да, такой государыню я не припомню! Может, только этот гнев сравним с тем, что государыня обрушивает на дам, когда те не соблюдают установленный «дресс-код».






